Егор Конюшенко – Сказания Беззвучной (страница 3)

— Ты проиграл, — сказала она без злорадства.

— Заметил, — просипел он. — Но ты всё равно покойница. Барон не остановится. Пошлёт других. Больше. Лучше.

— Барон — мертвец. Просто ещё не знает об этом.

Она подняла его меч — добрую сталь, без серебра, но отличной ковки — и одним точным движением оборвала его мучения. Гарет вздохнул в последний раз и затих, уставившись в темноту мёртвыми, уже ничего не видящими глазами.

Вир’эйн выпрямилась. Пламя с гобелена перекинулось на балку, и огонь весело побежал по сухому дереву. У неё было не больше десяти минут, прежде чем особняк превратится в погребальный костёр для шестерых наёмников. Она наклонилась над телом Гарета и начала обыск. Методично. Спокойно. Как делала уже сотни раз. В правом кармане — горсть серебряных монет, в левом — складной нож с костяной рукоятью, неплохой. На груди, под доспехом, — кожаный кисет, а в нём, среди трута и огнива, — сложенный вчетверо пергамент.

Она развернула его. Почерк принадлежал человеку, который привык, чтобы его приказы исполнялись, — жёсткие, угловатые буквы, резкие росчерки пера, точно следы когтей. «Гарету. Как только эльфийка прикончит Блэквуда — устранить её. Свидетели мне не нужны. Заплачу вдвое против уговорённого. Крейг».

Ниже — восковая печать с гербом: скрещённые мечи над волчьей головой. Тот самый герб, что красовался на перстне, который барон носил на указательном пальце левой руки. Вир’эйн вспомнила, как этот перстень блеснул в свете сальной свечи, когда Крейг придвигал к ней кружку с элем. Лживая улыбка, фальшивое добродушие, кошелёк с золотом — приманка, которую она проглотила, точно голодная щука.

Она сжала пергамент в кулаке. Не разорвала. Сохранит. Пригодится.

Тела других наёмников она обобрала с той же деловитой тщательностью. Метательные ножи — хорошая сталь, лёгкая, сбалансированная для броска. Амулет-гаситель — бесполезен, но выглядит дорого, антиквар даст за него десяток-другой золотых. Два кошелька, кольца, пара неплохих сапог с убитого арбалетчика — она стянула их, потому что свои уже порядком износились. Доспехи не брала — слишком тяжелы, слишком заметны. Она не мародёрствовала, она пополняла арсенал. Разница существенная, по крайней мере, так она себе говорила.

У выхода из особняка, когда дым уже заполнял коридоры, а пламя лизало потолочные балки, она остановилась и оглянулась. Шесть тел. Шесть человек, которые знали, на что шли. Она не испытывала ни жалости, ни торжества — только холодную, расчётливую усталость, какая приходит после хорошей работы. И ещё — тихую, тлеющую под сердцем ярость, которой только предстояло разгореться.

Вир’эйн сунула руку в потайной карман, туда, где в крошечном флаконе из горного хрусталя покоилась одна-единственная капля. «Поцелуй Утренней Звезды». Редкий яд, извлекаемый из желёз ночных гадюк, что водятся только на болотах восточных княжеств. Пять лет назад она получила его в уплату за убийство одного чародея, который слишком увлёкся некромантией. Все эти пять лет яд ждал своего часа. И час этот, кажется, настал.

Она улыбнулась в темноту. Улыбка вышла недоброй.

Сторож у ворот по-прежнему спал, уткнувшись носом в скрещённые руки. Собаки похрапывали у конуры, и сны их были безмятежны. Вир’эйн перемахнула через ограду и растворилась в предрассветном тумане — беззвучная, безымянная, несущая под плащом чужую смерть и собственную, тщательно скрываемую ярость.

Особняк на холме догорал за её спиной, и оранжевое зарево отражалось в низких, набухших дождём облаках, когда она устроилась под старым каменным мостом через Овражий ручей. Даже в четверти лиги от пожарища воздух пах гарью и горящим деревом. Городская стража, конечно, скоро заметит. Начнут гасить, тушить соседние дома, искать виновных — и не найдут. К тому времени, как первый капитан поднимется на холм, от особняка останутся обугленные стропила и шесть тел, которые уже никому ничего не расскажут. Вир’эйн знала эту породу людей: стража предпочтёт списать всё на ограбление, пошедшее не по плану, и закрыть дело до следующего пожара. Никто не будет искать эльфийку с пепельными волосами. Никто не свяжет смерть Гарета с бароном.

Она сидела на корточках в неглубокой нише, выгрызенной водой в берегу, — достаточно широкой, чтобы укрыться от ветра и чужих глаз. Здесь пахло тиной, мокрым мхом и крысиным помётом, но ей было плевать. Убежище есть убежище. Хуже бывали. Намного хуже.

Разложив перед собой трофеи на обрывке плаща, снятого с убитого арбалетчика, она проводила инвентаризацию. Шесть метательных ножей — три с чёрным напылением, ядовитым, судя по характерному маслянистому блеску, три обычных, но отличной балансировки. Ножи она протёрла промасленной тряпицей и рассовала по креплениям на поясе и в сапогах. Амулет-гаситель магии — серебряный диск с мутным сапфиром, стоивший, наверное, не меньше полусотни золотых у хорошего скупщика, — спрятала в потайной карман. Кошельки убитых дали в сумме тридцать семь золотых, горсть серебра и медяков — не состояние, но на ближайшие месяцы хватит. Кольца, браслеты, нательный медальон одного из наёмников — всё это отправилось в кожаный мешок к амулету.

Отдельно она положила вещи Гарета. Складной нож с костяной рукоятью — на лезвии выгравированы инициалы «Г.Д.», явно не его собственные. Трофей с прошлого заказа. Добротная сталь, возьмёт себе. Кошелёк ветерана был самым тощим — всего пять золотых и мятая бумажка с адресом какой-то вдовы в Нижнем городе. «Должен Марте за квартал», — значилось на обороте. Значит, у Гарета была женщина. Или была когда-то. Вир’эйн аккуратно сложила бумажку и убрала обратно в кошелёк. Вдова получит свои деньги. Возможно. Если ей не помешает то, что она собралась сделать дальше.

Наконец она взяла в руки то, ради чего, собственно, и обыскивала Гарета с такой тщательностью. Перстень. Тяжёлое золото, старинная работа, волчья голова с крошечными рубиновыми глазами. Герб дома Крейгов — скрещённые мечи над оскаленной пастью. На внутренней стороне ободка — гравировка, почти стёршаяся от времени: «Крейг. Верность. Кровь». Она повертела перстень в пальцах. Барон носил такой же на левой руке, она помнила это отчётливо. Фамильная вещь. Дорогая. Узнаваемая. Если она явится в замок с этим перстнем, её либо пропустят без лишних вопросов, либо сразу схватят — в зависимости от того, насколько хорошо стража знакома с украшениями своего хозяина. Риск. Но риск был её ремеслом.

Рядом с перстнем легла записка. Она перечитала её ещё раз, хотя слова уже врезались в память, точно выжженные калёным железом. «Как только эльфийка прикончит Блэквуда — устранить её. Свидетели мне не нужны». Почерк барона. Его печать. Его стиль — грубый, прямой, лишённый даже намёка на хитрость. Крейг не был сложным человеком. Он был трусом, который нанимал одних убийц, чтобы убрать других, и считал это вершиной коварства. Мелкий, жадный, напуганный зверёк, вообразивший себя волком.

— Ты ошибся, барон, — прошептала она в темноту. — Нельзя заказать Тень.

Она смяла записку, но снова не выбросила. Оставила. Комок пергамента отправился в тот же карман, что и обрывок из кабинета Блэквуда. Две улики. Два доказательства того, что её хотели убить. Когда-нибудь она предъявит их — возможно, гильдии, возможно, самому барону перед тем, как он сдохнет. Она ещё не решила, что доставит ей больше удовольствия.

Из потайного кармана на груди она извлекла крошечный флакон. Горный хрусталь, огранённый в форме слезы, и внутри — одна-единственная капля. В лунном свете яд казался расплавленным серебром, но она знала его истинный цвет — прозрачный, как родниковая вода, с едва уловимой голубоватой искрой. «Поцелуй Утренней Звезды». Пять лет назад его отдал ей умирающий чародей в обмен на быструю смерть — она как раз пробила ему лёгкое и ждала, пока он нахрипится. «Забери, — просипел он тогда, пуская кровавые пузыри. — Ты ещё не знаешь, для кого его бережёшь, но этот кто-то обязательно появится. У таких, как ты, всегда появляется». Чародей оказался прав. У таких, как она, всегда появляется.

Яд действовал просто: попадая в кровь, он заставлял мышцы сокращаться с такой силой, что человек ломал себе кости. Сперва — пальцы, потом рёбра, потом челюсть, позвоночник. Жертва умирала в позе эмбриона, скрюченная, неестественная, похожая на раздавленного паука. Противоядия не существовало, по крайней мере, чародей его не назвал. Вир’эйн это устраивало. Она не любила оставлять шансы.

Она убрала флакон обратно и достала из мешка маленькое зеркальце в медной оправе — тоже трофей, снятый с одного из наёмников. В мутном отражении на неё глянуло лицо, которое барон Крейг уже видел: пепельные волосы, острые скулы, зелёные глаза с вертикальным зрачком. Такое лицо запоминается. Значит, придётся менять.

Грим она всегда носила при себе — в плоской жестяной коробочке, выданной когда-то старой полукровкой-театралкой, которая учила её искусству перевоплощения. Карандаш для бровей, пудра, чтобы затемнить или осветлить кожу, восковые вставки, меняющие форму носа и скул, и особый состав из толчёного мела с яичным белком, стягивающий кожу и скрывающий эльфийскую костную структуру. Если добавить парик — а парик у неё был, чёрный, из конского волоса, — получится другая женщина. Человеческая женщина. Бледная аристократка, которая никогда не держала в руках ничего тяжелее веера.