Егор Конюшенко – Пыль на Её Губах (страница 1)
Егор Конюшенко
Пыль на Её Губах
Глава 1. Запах лаванды
Солнце садилось, как садится оно в этих широтах, — быстро, без сумерек, словно кто-то заливал горизонт расплавленным свинцом, и небо на западе взялось коркой запёкшейся крови. Дасти-Крик лежал перед Джимом Картером безмолвный и съёжившийся, точно зверёк, почуявший койота. Пыль на главной улице лежала слоем в два пальца, и ветер гонял по ней шары перекати-поля, что стучали в запертые ставни лавок, как костяшки пальцев давно усопших. Ни огонька в окнах, ни собачьего лая. Даже вездесущие куры куда-то попрятались. Люди запирали двери здесь теперь с полудня, запирали и крестились, стоило солнцу перевалить за точку зенита.
Лошадь под ним — гнедая кобыла по кличке Мэг — хромала на левую переднюю, и каждый шаг отдавался в позвоночник глухим толчком. Шериф держался за правый бок, где под рёбрами расплывался синяк размером с обеденную тарелку. Утренний рикошет от скалы угодил плашмя, не пробил кожу, но размозжил мясо до кости, и теперь при каждом вздохе там что-то предательски хлюпало. Он не стонал — только иногда сжимал челюсти так, что желваки выступали на обветренном, покрытом дорожной солью лице, похожие на речные голыши. Позади остался перевёрнутый дилижанс с простреленными колёсами, рассыпанная почта, мёртвый возница с мухами в открытых глазах и гильзы, что поблёскивали в дорожной грязи, точно рассыпанные монеты, за которыми никто не нагнулся.
У коновязи перед домом доктора Макалистера горела единственная на весь город масляная лампа. Она висела на ржавом крюке, и в её дрожащем, убогом свете плясали ночные бабочки, бросая на стены огромные, ломкие тени. Джим натянул поводья. Мэг всхрапнула и остановилась, понуро опустив голову. Он тяжело спешился, ухватившись за луку седла, постоял так мгновение, пока мир не перестал вращаться и тошнота не отступила. От седла пахло нагретой кожей и лошадиным потом, и этот запах почему-то всегда напоминал ему о похоронах. О тех похоронах, где гроб был пуст, потому что тело так и не нашли.
На крыльце, раскачиваясь в скрипучем кресле-качалке, сидел сам док — старый Тэд Макалистер, давно разменявший седьмой десяток. Он был бос, и его костлявые, белые, как корни мёртвого дерева, ступни торчали из-под закатанных штанин. В зубах дымилась прокуренная пенковая трубка, а поперёк колен лежал дробовик двенадцатого калибра. Дуло смотрело аккурат в пыльную темноту улицы.
— Ты похож на покойника, Джим, — произнёс доктор, выпуская клуб едкого дыма в ночной воздух. Голос у него был скрипучий, точно несмазанная петля, но в нём слышалось почти родственное тепло. — Только покойники, как правило, лучше пахнут. Где тебя черти носили? Сэм весь извёлся. Уже который час в бреду, всё зовёт тебя. Говорит, мол, шерифу нельзя одному против них. Убьют. Я ему, дураку, твержу: да наш Джим и один целую армию стоит, а он знай себе мечется.
Джим ничего не ответил. Снял перчатки — правая прилипла к сбитым костяшкам, пришлось тянуть с мясом — и, морщась, стянул плащ. Подошёл к бочке с дождевой водой, зачерпнул жестяной ковш. Вода была тёплой, пахла москитами и ржавчиной. Он плеснул в лицо, растёр пыль на шее, и капли стекли в утоптанную землю тёмными, словно чернила, дорожками.
— А ты, я смотрю, ждал меня на крыльце, как девушка на выданье, — наконец вымолвил он, и в его голосе сквозь свинцовую усталость пробилась слабая тень усмешки. — Неужто соскучился, Тэд? Или боишься, что старые кости растащат по прерии раньше времени?
— Скучать тут не по кому, кроме стервятников, — Макалистер кивнул на небо, где, снижаясь, уже кружили первые, самые нетерпеливые тени. — Эти, с перьями, тоже ждут не дождутся. Думаю, у них нынче пир. Ты хоть кого-нибудь зацепил из шайки?
— Никого, — ответил Джим. Он смотрел на свои руки. Под ногтями запеклась кровь, и то была не его кровь — кажется, возница, умирая, вцепился в рукав и оставил на нём длинные борозды. — Они ушли в Лабиринт-каньон. Растворились. Словно их ветер слизал. Мы гнались три мили, но там, среди скал, даже эхо не отвечает. Ни следа. Ни гильзы. Только пыль.
Доктор хмыкнул и сплюнул под перила.
— Чёртов Ворон… Говорят, он и не человек вовсе. Индейцы с юга рассказывают, будто это дух убитого шамана, что носит маску из кожи своих врагов. Мол, когда его племя вырезали, он восстал и теперь пьёт кровь белых, чтобы вернуть долги. Люди запирают двери и молятся, Джим. Молятся, как в Судный день. Ты, конечно, в такую чушь не веришь.
— Я верю в свинец, — отрезал шериф. Он вытер лицо рукавом и повернулся к двери. — И в то, что свинец этот однажды найдёт нужную башку. Хоть индейский дух, хоть сам дьявол — пуля одинакова для всех.
Он хотел добавить что-то ещё, что-то горькое и беспощадное, но внутри дома раздался приглушённый, полный муки стон. Стекло в оконной раме задребезжало. Сэм.
Джим стиснул зубы так, что на скулах снова заходили желваки, и шагнул к двери.
— Он совсем плох? — спросил он, уже взявшись за щеколду.
Макалистер перестал качаться. Кресло замерло с последним жалобным скрипом. Старик убрал дробовик, прислонив его к стене, и поскрёб седую щетину. Лицо его, изрезанное морщинами, словно старая, много раз перегибавшаяся карта, стало вдруг серьёзным и очень усталым.
— Плечо я ему заштопал. Кость не задета, жилы целы. Жить будет, если Бог даст. Но лихорадка… Он не раны боится, Джим. Он боится того шёпота, что слышал там, в пыли, пока лежал и истекал кровью. Говорит, главарь подошёл к нему, встал над душой и заговорил. Будто змея в траве — ни голоса, ни дыхания, одно только шипение. Сэм парень крепкий, ты знаешь, но рассудок у него сейчас — как пойманный мотылёк в банке. Бьётся о стекло и вот-вот затихнет навсегда. Ты уж с ним помягче.
Шериф толкнул дверь. Внутрь пахнуло йодом, карболкой и ещё чем-то сладковатым, неуловимо напоминающим гниющие цветы. Джим на мгновение замер на пороге и в последний раз бросил взгляд на запад, туда, где багрянец уже уступил место синеватой, ледяной мгле. Где-то там, в этом сгущающемся мраке, среди торчащих клыками скал, затаился Чёрный Ворон. Где-то там он перезаряжал револьвер и улыбался, глядя на ту же самую луну, что сейчас висела над Дасти-Криком. Джим никому не сказал бы об этом, но в тот миг он поклялся себе, что в следующий раз либо привезёт его голову в мешке, либо сам останется лежать в той пустыне, пока вороны не склюют его глаза.
— Ты иди, Тэд, — бросил он через плечо. — Я с ним посижу.
Дверь закрылась за ним с глухим стуком, и сразу же навалилась та особенная духота комнаты больного, какая бывает только в домах, где смерть стоит у изножья кровати, не решаясь присесть. В комнате горела всего одна свеча — оплывший огарок на блюдце у изголовья, и пламя его вздрагивало от каждого сквозняка, что сочился сквозь рассохшиеся рамы. Тени на стенах жили своей жизнью: то съёживались до размеров крысы, то вдруг вырастали до потолка горбатыми чудищами. Пахло карболкой, старым деревом и тем особенным, кисловатым запахом, какой источает лихорадящий человек, пролежавший в постели больше трёх дней.
Сэм Хейс лежал на узкой железной койке, укрытый до подбородка серым армейским одеялом. Ему было двадцать три года, и ещё в прошлый вторник он смеялся так, что лошади шарахались, а теперь его лицо напоминало восковую маску, которую забыли снять с покойника. Скулы заострились, глаза ввалились, а на щеках горел тот особенный, нехороший румянец, что страшнее любой бледности. Левое плечо бугрилось под бинтами, и сквозь марлю проступало ржавое пятно, похожее очертаниями на материк с географической карты — какая-нибудь далёкая, никому не нужная земля, где нет ничего, кроме боли.
Джим придвинул к койке колченогий табурет и сел, уперев локти в колени. Достал из нагрудного кармана кисет с табаком, повертел в пальцах и убрал обратно — не время и не место. Сэм дышал часто и поверхностно, как загнанный жеребёнок, и веки его подрагивали, словно он смотрел какой-то бесконечный, мучительный сон и никак не мог проснуться.
— Сэм, — позвал шериф негромко, почти ласково. Он редко говорил таким голосом. Только с ранеными. Только с теми, кто был одной ногой за чертой. — Сэм, это Джим. Я здесь. Я вернулся.
Ресницы дрогнули. Губы, сухие и потрескавшиеся, шевельнулись беззвучно, как у рыбы, выброшенной на берег. Потом открылись глаза — мутные, затянутые лихорадочной плёнкой, с расширенными зрачками, что блуждали по комнате, не в силах ни на чём сфокусироваться. Наконец они остановились на лице Джима, и в них мелькнуло узнавание — слабое, точно свет далёкого костра в ненастной степи.
— Шериф… — выдохнул Сэм. Голос у него был сорванный, хриплый, совсем не похожий на тот звонкий тенор, каким он обычно орал «С добрым утром, Дасти-Крик!», проезжая по главной улице.
— Тише, не трать силы, — Джим взял с тумбочки жестяную кружку с водой, приподнял ему голову, помог напиться. Вода пролилась на подбородок, побежала струйкой по шее, но Сэм, кажется, и не заметил. Он вцепился здоровой рукой в рукав шерифа с неожиданной, отчаянной силой.
— Вы… вы не должны за ним гнаться один, — зашептал он, и глаза его снова стали наполняться ужасом пережитого. — Не должны. Он не человек, Джим. Я видел его. Близко. Так близко, как вас сейчас вижу. Он стоял надо мной, когда я упал… я лежал в пыли, и кровь хлестала, и я думал — всё, конец, поминай как звали Сэма Хейса. А он подошёл. Медленно. Как будто всё время мира принадлежит ему одному.