Егор Конюшенко – Огненный тролль с Останкино (страница 2)

Данила прищурился. Проводка тлела всерьёз. Ещё минут десять-пятнадцать — и короткое замыкание, а там как повезёт. Может, просто щиток выбьет. А может, и весь «предбанник» полыхнёт.

— Данила? — Паша пощёлкал пальцами у него перед лицом. — Ты в трансе, что ли? Предмет. В коробке. Что ты видишь?

Данила перевёл взгляд на коробку. Ему было откровенно лень разыгрывать спектакль с угадыванием. Какая разница, что там лежит — сломанные часы, ключ, детский кубик? Он склонил голову набок и честно сказал:

— Я вижу, что у вас проводка горит.

— Что?

— Проводка. Вон там. — Данила мотнул подбородком в сторону угла. — Кабель. Изоляция поплавилась, жилы греются. Скоро замкнёт.

Паша обернулся. Посмотрел в угол. Потом снова на Данилу. Лицо у него стало растерянным, но не испуганным — скорее лицо человека, который пытается понять, пошутили над ним или нет.

— Какой кабель? Там ничего не…

Он не договорил. Потому что именно в этот момент из-под вилки вырвался крохотный язычок пламени — синий, почти невесомый, он лизнул пластик розетки и сразу погас, оставив чёрный язычок копоти на стене.

Паша взвизгнул. По-настоящему взвизгнул — тонко, по-детски. Он попытался вскочить, запутался в ножках стула и опрокинул стакан с чаем. Жидкость хлынула на чёрную ткань, потекла по столу, ярлычок «Greenfield» прилип к коробке. Паша заорал:

— Вырубай! Вырубай электричество! Пожар!

Данила не двинулся с места. Он посмотрел на тлеющий кабель, на синий огонёк, который снова начал разгораться в глубине розетки, и нехотя, будто делая одолжение, вытащил из кармана зажигалку. Щёлкнул колёсиком.

Пламя вырвалось наружу — но это было не обычное пламя. Из крохотного фитиля ударила вверх струя огня толщиной в руку, золотая, плотная, словно жидкий свет. Она не колебалась, не плясала, а замерла в воздухе, как кобра перед броском. Паша застыл, открыв рот.

Данила лёгким, почти небрежным жестом направил зажигалку в сторону угла. Струя пламени послушно изогнулась, метнулась к розетке и окутала тлеющий кабель плотным коконом. На секунду стало тихо, а затем синее пламя короткого замыкания — то самое, что уже готово было разгореться — дрогнуло, сжалось и бесследно втянулось в золотой поток. Раздалось негромкое шипение, запахло палёной резиной сильнее, но огня больше не было. Данила отпустил колесико, и струя пламени так же стремительно втянулась обратно в зажигалку. Он закрыл крышку и убрал её в карман.

Паша стоял, вжавшись спиной в стену. Кадык на его шее дёрнулся — раз, другой. Он попытался заговорить, но вышло только сипение. Он прокашлялся и с усилием придал лицу скептическое выражение, хотя руки всё ещё дрожали.

— Неплохо, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Эффектно. Пиротехническое шоу… Откуда дым-машина? Провод под рубашкой?

Данила лениво пожал плечами, не удостоив его даже слова.

Паша сглотнул, одёрнул край заляпанной чаем рубашки и решительно сел обратно за стол. Стул под ним скрипнул. Он шумно втянул воздух носом, словно напоминая себе, что он здесь главный, и, чуть понизив голос, сказал:

— Ладно. Это было… любопытно. Но фокус с розеткой — ещё не всё. Ты про коробку не забыл?

— Скрепка, — сказал Данила, глядя прямо на коробку. — Разогнутая. И пуговица.

Паша замер. Скептическая гримаса сползла с его лица. Он медленно, не сводя глаз с Данилы, потянулся к коробке. Перевернул её. На чёрную ткань со стуком выпали разогнутая канцелярская скрепка и пластмассовая пуговица — белая, с четырьмя дырочками, самая обыкновенная.

Паша молчал. Потом аккуратно положил ладони на стол, стараясь не смотреть на них.

— Я тебя беру, — произнёс он, и голос его почти не дрожал. Только кончики пальцев, прижатые к влажной от чая ткани, слегка подрагивали. — Без проб. Сразу в основу. Двадцать выпусков, прямой эфир. Придёшь завтра в девять утра в триста двенадцатый кабинет.

Данила поднялся, поправил кофту, коротко кивнул и вышел.

Дверь закрылась. В «предбаннике» стало тихо.

Паша ещё несколько секунд сидел неподвижно, глядя перед собой. Затем взял телефон. Набрал номер.

— Алло, Лёш? Это Паша. Слушай… Тут такое дело. — Он выдержал паузу, формулируя мысль. — Помнишь, ты спрашивал про кастинг? Был один парень… Да. Сначала я думал — очередной клоун. А потом… проводка заискрилась, прямо при мне. И он это пламя — не рукой, нет. У него зажигалка была. Я сам не понял как, но огонь из неё… — Паша осёкся, подбирая слова. — В общем, он его потушил. Без всего. И коробку вслепую вскрыл.

В трубке что-то недоверчиво хмыкнули.

— Да, я серьёзно. — Паша почти оправдывался, но тут же взял себя в руки и добавил спокойнее: — Сам не поверил бы, если бы не видел. Запись должна сохраниться. Нет, фокусов я не заметил… Ладно, как хочешь. Просто посмотришь завтра, как он себя покажет. Я его в основу взял.

Он выслушал ответ, коротко попрощался и положил телефон на стол. Снова взглянул на пуговицу, потом на погасшую розетку в углу, потом на камеру, у которой теперь горел зелёный огонёк записи. И только после этого позволил себе тихо, но от души выдохнуть сквозь зубы:

— Ну и дела…

***

Гримёрка тонула в запахе лака для волос, дешёвых духов «Красная Москва» и жжёной бумаги — кто-то только что подпалил над раковиной краешек газеты и теперь размахивал ею, пытаясь погасить. Газета дымила, роняя на линолеум серые хлопья пепла. Линолеум был старый, в трещинах, с рисунком под паркет, и на этом рисунке, точно по центру комнаты, лежала мёртвая муха лапками вверх.

Вдоль стен тянулись три трюмо с лампочками по периметру — половина лампочек не горела, а те, что горели, заливали помещение резким люминесцентным светом, от которого лица становились зеленоватыми. Перед каждым зеркалом — стул, и на каждом стуле кто-то сидел или чьи-то вещи лежали. Повсюду были разбросаны ткани: чёрный бархат, малиновый шёлк, какая-то парча с золотыми нитями, заляпанная воском. На спинке одного из стульев висела поеденная молью лисья горжетка со стеклянными глазами. Один глаз отсутствовал.

Данила вошёл и остановился у двери, зацепив плечом косяк. Никто на него не обернулся.

У первого зеркала, придвинутого почти вплотную к розетке, сидела полная женщина лет шестидесяти. Виолетта. Её седые, с желтизной у корней волосы были собраны в пучок, который сполз набок, и из пучка торчала пластмассовая шпилька с облупившимся перламутром. Перед ней на трюмо стояли три пузырька с валерьянкой, пустой гранёный стакан и надорванная упаковка бумажных платков. Платки она комкала один за другим и швыряла мимо урны — урна была уже полна, и новые комки отскакивали от горы старых и катились по полу.

— …третий сезон, третий! — рыдала Виолетта, глядя в зеркало, но обращаясь не к себе, а к кому-то, кто стоял у неё за спиной, хотя за спиной никого не было. — Мне обещали раскрыть линию! Где линия? Где моя линия, я вас спрашиваю?

Она всхлипнула, схватила пузырёк, отвинтила пробку зубами (пробка с тихим хрустом осталась у неё во рту) и плеснула валерьянки в стакан. Промахнулась. Валерьянка потекла по стеклу трюмо, заливая чей-то забытый амулет — птичью лапку на кожаном шнурке. Лапка намокла и стала ещё более жалкой.

У второго зеркала, расставив ноги в тяжёлых ботинках, стоял мужчина лет тридцати пяти. Герман. Широкие плечи, бритый череп, на котором блестели капельки пота, шея толщиной с бедро. Перед зеркалом лежал тюбик чёрной хны, ватный диск, подсохший и прилипший к стеклу, и картонный трафарет с прорезями в виде рун. Герман, высунув кончик языка, старательно замазывал хной линии на собственном предплечье. Трафарет елозил, руны расплывались, и вместо грозных знаков получались кривые кляксы, похожие на пьяных пауков. Он поднял руку, повертел её, оценивая результат, и недовольно хмыкнул. Потом полез в карман камуфляжных штанов, достал тюбик с тональным кремом и принялся замазывать край татуировки — настоящей, тюремной, выглядывавшей из-под рукава: синий купол, колючая проволока, три буквы. Крем ложился неровно, скатывался в серые катышки.

В противоположном углу, отдельно от всех, сидел третий участник. Филипп. Он не смотрелся в зеркало. Он смотрел в телефон, но экран телефона был чёрным — телефон не работал, и Филипп явно знал об этом, но продолжал держать его перед лицом, как реквизит. На нём было длинное чёрное пальто из тех, что носят в моргах, — с высоким воротником, жёсткое, с чужого плеча. Пальто было перетянуто на поясе широким ремнём с металлической пряжкой в форме черепа. Череп криво ухмылялся, и краска с его зубов уже облезла, обнажив латунь. Волосы у Филиппа были сальные, зачёсанные назад и собранные в жидкий хвостик, перехваченный аптечной резинкой. Под глазами залегли круги — не столько зловещие, сколько нездоровые, цвета застарелого синяка. На указательном пальце правой руки болтался перстень размером с перепелиное яйцо — чёрный, с выдавленным пентаграммой. Данила заметил, что под перстнем, на фаланге, темнеет полоска грязи.

Филипп поднял глаза от мёртвого телефона и упёрся взглядом в отражение Данилы в центральном зеркале. Их взгляды встретились в стекле. Филипп медленно, очень медленно убрал телефон в карман пальто — карман был глубокий, и телефон исчез в нём с тихим стуком, словно упал на дно колодца. Потом он поднялся.