Егор Конюшенко – Огненный тролль с Останкино (страница 4)

Дверь открыла женщина лет сорока пяти — худая, с крашеными в рыжий цвет волосами, уложенными в высокую причёску, которая явно была сделана специально к съёмкам. На ней был домашний халат с леопардовым принтом, слишком новый, чтобы быть повседневным. Халат ещё хранил складки от упаковки. Она всплеснула руками, и на запястьях звякнули браслеты — пластмассовые, золотистые, купленные в магазине бижутерии за триста рублей.

— Ой, слава богу, вы приехали! — запричитала она голосом, в котором было больше театра, чем страха. — Мы уже не знаем, что делать! Оно приходит по ночам!

— Оно? — спросил Марат, появляясь из-за спин операторов. Его лицо приняло выражение глубокой озабоченности. — Опишите.

— Оно рисует! — женщина отступила в глубь коридора и драматично указала на дверь в гостиную.

Съёмочная группа ввалилась в квартиру. Коридор был узкий — двоим не разойтись. Стены оклеены старыми обоями в цветочек, с которых кое-где свисали отклеившиеся полосы. Пол устилала ковровая дорожка, протёртая до основы. В углу стояла обувная полка, забитая тапками и кроссовками, и над этой полкой на стене темнел рисунок.

Это был язык пламени. Оранжевый, с красной окантовкой, высотой сантиметров тридцать. Он был нарисован чем-то вроде гуаши или акрила — краска легла неровно, кое-где подтёки сползли вниз, к плинтусу. Данила наклонился и провёл пальцем по рисунку. Палец остался сухим. Краска была старой — по крайней мере, нанесённой не сегодня.

— Вот! Видите! — женщина схватила Данилу за локоть. — Утром просыпаюсь — оно здесь!

— И вы его не смываете? — спросил Данила.

Женщина моргнула.

— Нельзя! — вмешался мужской голос из глубины квартиры. Из кухни вышел муж хозяйки — невысокий, щуплый, в клетчатой рубашке, заправленной в тренировочные штаны. Он нервно курил тонкую сигарету и стряхивал пепел прямо на линолеум. — Мы пробовали. Смываем — а оно снова появляется. На том же месте.

— Снова появляется, — эхом повторила женщина.

Данила переглянулся с Вероникой. Вероника уже стояла в дверях гостиной, скрестив руки на груди, и скептически разглядывала ещё три таких же рисунка — на стене над телевизором, на дверце шкафа и на подоконнике. Рисунки были одинаковыми: язык пламени, оранжевый с красным, везде лёгкие подтёки.

— Почерк один и тот же, — тихо заметила Вероника, когда Данила подошёл к ней.

— Я заметил.

— Краска художественная. Темпера. — Она прищурилась. — Продаётся в канцелярском.

— Ты эксперт по краскам? — спросил Данила.

— Я эксперт по вранью, — ответила она и шагнула в гостиную.

Гостиная была обставлена мебелью из девяностых: стенка с сервантом, диван с подлокотниками, протёртыми до поролона, и журнальный столик, на котором лежала стопка газет «Вечерняя Москва» за прошлый год. Над диваном висел ковёр — не гобелен, а обычный, с оленями. И прямо по центру ковра, перечёркивая оленю морду, красовался самый большой огненный знак.

Посередине комнаты стояла девочка лет четырнадцати. Алиса. Худая, угловатая, с длинными тёмными волосами, заплетёнными в две косички. На ней были растянутый свитер с эмблемой какой-то аниме-группы и джинсы, измазанные в краске — оранжевой и красной — на правом бедре. Она стояла, засунув руки в карманы, и смотрела на происходящее взглядом человека, который уже всё просчитал и теперь ждёт, когда взрослые закончат ломать комедию.

— Это наша дочь, Алиса, — сказала женщина, подталкивая девочку вперёд. — Она первая заметила.

— Первая, — повторила Алиса без всякого выражения.

Филипп, который до этого стоял в коридоре и посыпал порог какой-то пылью из спичечного коробка, вошёл в гостиную. Он обвёл комнату долгим, многозначительным взглядом, задержался на ковре с оленем и закрыл глаза.

— Здесь проходил ритуал, — объявил он замогильным голосом. — Огненный ритуал. Я чувствую остаточный жар.

Он вытянул руку ладонью вперёд и медленно повёл ею по воздуху, как миноискателем. Рука прошла над журнальным столиком, над стопкой газет, над недопитой чашкой чая — и замерла в районе ковра.

— Вот здесь. Эпицентр.

Герман тем временем достал из кармана кусок мела и начал чертить на линолеуме руны. Мел крошился, оставляя белые полосы. Руны получались кривые — он то и дело сверялся с заляпанной хной шпаргалкой на собственном запястье.

Виолетта упала в кресло и зарыдала.

— Я вижу душу! — простонала она, прижимая платок к глазам. — Душу, заточённую в пламени! Ей холодно! Ей нужен свет!

— Ей нужно отопление включить, — пробормотал Данила, косясь на холодный радиатор под окном.

Марат тем временем встал в центр комнаты и обратился к камере:

— Экстрасенсы начинают работу. Мы видим первые реакции. Виолетта чувствует присутствие. Герман чертит защитные знаки. Филипп…

Филипп как раз опустился на колени и прижал ладонь к линолеуму. Глаза его закатились, из горла вырвался низкий, утробный звук — что-то среднее между стоном и рычанием.

— Филипп входит в транс, — пояснил Марат шёпотом.

Данила стоял, привалившись к дверному косяку, и наблюдал за этим цирком. Его правая рука машинально легла в карман, нащупала зажигалку. Саламандер внутри спал, свернувшись крохотной искрой, и едва заметно пульсировал в такт биению сердца Данилы.

Девочка Алиса перехватила его взгляд. Она посмотрела на него, потом на его руку в кармане, потом на рисунки на стенах. И улыбнулась — быстро, уголком рта, почти незаметно.

Данила проследил за её взглядом — зацепился за джинсы, перемазанные оранжевой и красной краской. Та же темпера, те же подтёки. Он снова поднял глаза на Алису. Та уже не улыбалась — ждала.

— Скучаешь? — спросил он одними губами.

Алиса чуть заметно кивнула.

Тогда Данила достал зажигалку. Чиркнул колёсиком. Крохотный язычок пламени вырвался наружу, затанцевал на фитиле — и вдруг отделился от него. Отделился и повис в воздухе, дрожащий и золотистый, размером с ноготь мизинца.

Никто не заметил. Филипп продолжал рычать на полу. Виолетта рыдала. Герман чертил уже пятую руну. Операторы снимали Марата, который как раз произносил проникновенный монолог о силе потустороннего.

Искра качнулась и медленно поплыла через комнату. Она двигалась лениво, как тополиный пух в июле, огибая головы людей и провода камер. Саламандер проснулся и разминал крылья.

Первым, до чего он добрался, была занавеска на кухонном окне. Тюль. Старый, пожелтевший, с вышитыми по краю ромашками. Искра коснулась его — и тюль вспыхнул.

Не сразу. Сначала пошёл дымок, тонкий и почти прозрачный. Потом — язычок пламени, робкий, но быстро набирающий силу. Через три секунды занавеска горела уже всерьёз, и пламя перекидывалось на соседнюю, ещё быстрее.

— Пожар! — заорал Герман, роняя мелок. Мелок покатился под диван.

— Камера, снимай! — завопил Паша, врываясь в комнату с выпученными глазами.

— Это оно! — взвизгнула женщина в леопардовом халате и попятилась в коридор. — Оно вышло из стен!

Виолетта выронила ридикюль. Пузырёк с валерьянкой выкатился из него и застучал по линолеуму. Она попыталась встать, запуталась в собственном платке и рухнула обратно в кресло.

Филипп прервал транс на полуслове. Он вскочил на ноги — и замер, глядя на горящие занавески. Его лицо дрогнуло. Этого не было в сценарии. Этого вообще нигде не было.

— Тушите! — крикнул он и первым метнулся не к огню, а к выходу.

Саламандер тем временем вошёл во вкус. Золотистая искра метнулась от занавесок к бутафорскому «алтарю», который продюсеры поставили в углу гостиной для антуража, — грубо сколоченному из фанеры ящику, обклеенному фольгой и чёрными свечами. Фольга вспыхнула, свечи задымили.

— Оно жрёт свет! — заголосила Виолетта, окончательно теряя связь с реальностью.

Марат, профессионал до мозга костей, вёл трансляцию даже сейчас. Он развернулся к камере, и на его лице не дрогнул ни один мускул:

— Вы видите это в прямом эфире! Огненная сущность проявляет себя! Экстрасенсы вступают в бой!

Оператору пришлось отступить в угол — жар от занавесок стал нешуточным.

Вероника стояла, вжавшись в стену, и снимала всё на телефон. Её глаза блестели — не от страха, а от азарта. Она перевела камеру на Данилу. Тот по-прежнему стоял в дверях, засунув руки в карманы, и смотрел на пожар с выражением лёгкого любопытства.

— Ты! — прошипела она, наводя на него объектив. — Ты что-то сделал.

Данила пожал плечами.

— И в мыслях не было.

Девочка Алиса стояла посреди дыма и огня и хохотала. Не истерично — а искренне, заливисто, как смеются дети на аттракционах. Саламандер описал круг у неё над головой и взмыл к потолку, оставляя за собой спиральный след из золотой пыльцы.

— Ладно, — сказал Данила сам себе, отлипая от косяка. — Пора заканчивать балаган.

Он неторопливо вышел в центр комнаты. Дым расступался перед ним, будто его раздвигали невидимые руки. Саламандер, заметив хозяина, сделал последний круг и спикировал к нему, приземлившись на раскрытую ладонь. Данила сжал кулак — и пламя по всей комнате одновременно погасло.

Не задохнулось, не угасло — именно погасло, как по команде. В воздухе остался только запах гари, оседающий пепел и звонкая, звенящая тишина.

— Полтергейст, — сказал Данила в наступившей тишине, отряхивая ладони, — был силён. Пришлось сжечь его изнутри.

Он повернулся к камере и подмигнул.

Марат, потеряв дар речи, открыл и закрыл рот. Паша, стоя в дверях, медленно сполз по косяку вниз, прижимая планшет к груди. Герман смотрел на свои руны, которые от жара поплыли и превратились в нечитаемые кляксы. Виолетта икала в кресле. Филипп выглядывал из коридора, и его лицо было белее мела.