Егор Конюшенко – Огненный тролль с Останкино (страница 3)

Встал он плавно, тренированно — спина прямая, подбородок вздёрнут. Полы пальто качнулись и обнажили начищенные до блеска ботинки, на которых, впрочем, тут же стала видна засохшая грязь по ранту. Он медленно, шаг за шагом, пересёк гримёрку. Половицы под ним не скрипели — он ступал нарочито бесшумно, как учат на актёрских курсах.

Виолетта на секунду перестала рыдать и проводила его глазами, так и не вынув пробку изо рта. Герман перестал мазать хну и замер с поднятой рукой, оставив на трафарете жирный отпечаток пальца.

Филипп остановился в полушаге от Данилы. От него пахло сыростью, формалином и старым нафталином — сложный букет, от которого хотелось чихнуть. Ростом он был чуть ниже Данилы, и это явно его раздражало: он чуть вытянул шею, приподнимая подбородок ещё выше.

— Новенький, — произнёс он голосом, который должен был звучать замогильно, но получился просто простуженным. — Тебя прислали.

— Прислали, — согласился Данила, убирая руки из карманов.

— Я тебя считал. — Филипп прищурился. Веки у него дрогнули. — Ты пустой. В тебе нет связи с Хаосом.

— Угу, — сказал Данила, уже обходя его к свободному стулу.

Филипп не двинулся с места. Он только чуть вытянул шею и уронил в спину Даниле — негромко, но так, чтобы слышали все:

— У тебя не душа. У тебя пепелище.

Данила остановился. Не обернулся. В гримёрке стало тихо — так тихо, что стало слышно, как капает валерьянка с трюмо на пол. Виолетта наконец выплюнула пробку в ладонь. Герман опустил руку и испачкал трафаретом собственные штаны.

Данила медленно, очень медленно повернулся к Филиппу, засунув руки в карманы. Оглядел его с ног до головы — пальто, пряжку, сальные волосы, — и сказал лениво, почти скучающе:

— Слышь, некромант. Раз уж ты такой видящий — может, ещё что-нибудь разглядишь?

Он чуть напряг мышцы предплечья. Шрамы на запястьях, выглянувшие из-под рукава, на секунду проступили алыми линиями, и под тонкой кожей пробежала светящаяся волна. Кожа нагрелась — не обжигающе, а так, как нагревается утюг, включённый на «единичку».

Воздух в полушаге от Филиппа задрожал. Он не почувствовал жара кожей — но увидел это марево и инстинктивно отдёрнулся, будто его толкнули в грудь. Слишком резко: перстень сорвался с пальца и покатился по линолеуму под стул Виолетты.

— Ты… — прошипел Филипп, и теперь в его голосе не было ни замогильности, ни холода — только злость и испуг. — Ты что себе позволяешь?

Данила пожал плечами.

— Я предупредил.

Пауза затянулась. Филипп переводил взгляд с Данилы на перстень и обратно. Наконец он нагнулся — не сводя глаз с Данилы, — поднял перстень с пола и сунул в карман пальто, не надевая. Перстень был пластмассовый, с блестящим напылением, и в тишине его стук о линолеум прозвучал как-то особенно жалко.

— Ты об этом пожалеешь, — сказал он, пятясь к своему углу. — Я работаю с такими силами, которые тебе и не снились. Ты не понимаешь, с кем связался.

— Угу, — снова сказал Данила.

Он развернулся и пошёл к свободному стулу, тому самому, над которым висела лисья горжетка. Снял горжетку, аккуратно положил на подоконник — лиса уставилась в потолок единственным стеклянным глазом — и сел. Вытянул ноги. Достал из кармана зажигалку, чиркнул, посмотрел на пламя. Крохотный язычок огня задрожал, качнулся в сторону Филиппа и вытянулся, будто принюхиваясь.

Герман за его спиной наконец отлепил от предплечья картонный трафарет, испортив форму руны окончательно. Виолетта, глядя на всё это круглыми, мокрыми от слёз глазами, перекрестилась левой рукой — той, что была ближе к стакану с валерьянкой. Перекрестилась и сразу же залпом допила остатки, не закусывая.

Филипп стоял в углу, прижимая к груди всё ещё ноющие пальцы, и смотрел на Данилу взглядом, в котором смешались ненависть и лихорадочный расчёт. Губы его шевелились, но слов слышно не было. То ли проклинал, то ли запоминал — кто разберёт.

Данила погасил зажигалку и сунул её обратно в карман. Ему было скучно, но уже чуть меньше, чем пять минут назад.

Глава 2. Испытание картоном

Микроавтобус с логотипом «Битва экстрасенсов» — глаз в треугольнике, расплывшийся на боку, как подтёк туши, — припарковался у панельной девятиэтажки на окраине спального района. Из выхлопной трубы вырвалось сизое облако, осело на мокрый асфальт и медленно растаяло. Дождь моросил третий час подряд — не ливень, а именно морось, мелкая и въедливая, от которой у операторов запотевали объективы, а гримёры начинали материться.

Первым из автобуса выбрался Паша. Он спрыгнул с подножки, прижимая к груди планшет в пластиковом чехле, и угодил ботинком в лужу. Лужа чавкнула. Паша выругался коротко и неразборчиво, выдернул ногу и пошёл к подъезду, оставляя на асфальте мокрые следы.

За ним вышли операторы — двое мужчин в бесформенных дождевиках, тащившие камеру «Сони» на плечевом штативе и сумку с объективами. Штатив задел дверной проём, и микрофон-пушка, прикрученный к камере, качнулся и стукнулся о косяк. Звукорежиссёр поморщился и придержал микрофон рукой.

Следом, аккуратно ступая по мокрым ступенькам, вышел Марат Баринов. На нём было длинное чёрное пальто из тех, что выдают на студии, — с подкладкой, которая к концу сезона всегда рвётся под мышками. Волосы ведущего были уложены гелем — влажность им не мешала, гель держал форму, как цемент. Он встал перед камерой, поправил воротник и подождал, пока оператор включит красный огонёк записи.

— Сегодня мы здесь, чтобы помочь семье, столкнувшейся с необъяснимым, — произнёс он в микрофон голосом, которым обычно озвучивают трейлеры к фильмам ужасов. — На стенах их квартиры появляются огненные знаки. Хозяева в панике. Соседи молчат. Пожарные разводят руками. И только наши экстрасенсы…

Он сделал паузу. Оператор показал ему большой палец.

— …смогут найти источник.

За спиной Марата, в глубине микроавтобуса, шла возня. Данила сидел, откинувшись на спинку сиденья, и лениво наблюдал за тем, как выгружаются остальные участники.

Первой из автобуса выплыла Виолетта. На ней был новый платок — вишнёвый, с золотой нитью, — но платок съехал набок ещё до того, как она ступила на землю. В одной руке она сжимала ридикюль с валерьянкой, в другой — дымящуюся палочку сандала, которую она купила десять минут назад в ларьке у телецентра. Дым сандала смешивался с дождём и оседал на её пальто серыми разводами.

— Я уже чувствую! — объявила Виолетта дрожащим голосом, остановившись на полпути к подъезду. — Здесь была… насильственная смерть!

Она указала пальцем на детскую песочницу во дворе. В песочнице сидел рыжий кот и вылизывал лапу. Кот на секунду поднял голову, посмотрел на Виолетту и вернулся к своему занятию.

— Это кошка, — сказал Герман, вылезая следом. Он был в кожаном жилете поверх чёрной водолазки, и на его предплечьях красовались свежие руны — те самые, нанесённые хной. От влажности хна начала расползаться, и руны превратились в подобие синяков. — Обычная кошка.

— Смерть приходит в разных обличиях, — не сдавалась Виолетта и перекрестила кота. Тот зевнул.

Филипп вышел последним, но сделал это так, будто микроавтобус был его личным катафалком. Сначала появилась его нога в начищенном ботинке, потом пола пальто, потом он сам — бледный, с зажатой в руке горстью земли. Землю он набрал у подъезда телецентра, пока никто не видел, и теперь медленно высыпал её сквозь пальцы, шепча что-то неразборчивое. Ветер подхватил землю и швырнул обратно ему в лицо. Филипп закашлялся, но позы не нарушил.

Вероника Берг стояла поодаль, у капота микроавтобуса, и курила электронную сигарету. Пар от неё пах мятой. На ней был непромокаемый тренч серого цвета, под которым виднелись те же джинсы, что и в день кастинга, — кофейное пятно с них так до конца и не отстиралось. Она стряхнула пепел с сигареты и негромко произнесла в петличку:

— Приехали. Хрущёвка, двор, лужи. Ведущий делает лицо. Участники делают вид, что что-то чувствуют. Показываю.

Она развернула телефон и сняла панораму двора, захватив Виолетту, крестящую кота, Германа, изучающего свою расплывшуюся руну, и Филиппа, вытирающего землю с ресниц.

Данила наконец вылез из автобуса. Он потянулся, хрустнув плечами, и застегнул кофту под горло. Дождь намочил его волосы, и светлая чёлка прилипла ко лбу. Он убрал её назад движением пятерни и направился к подъезду.

— Строгин! — окликнул его Паша, уже стоявший у двери. — Ты ничего не чувствуешь?

Данила на секунду остановился. Принюхался.

— Пахнет шаурмой.

— Это из ларька, — махнул рукой Паша. — А по делу?

— По делу пока сухо.

Подъезд встретил их запахом варёной капусты и сырой штукатурки. На стене у почтовых ящиков кто-то нацарапал гвоздём слово из трёх букв. Одна лампочка из двух не горела, и в полутьме было трудно разглядеть, что именно написано на стенах, но Данила и не пытался. Он поднимался по лестнице, перешагивая через ступеньку, и слушал, как за его спиной пыхтят операторы и гремит штатив.

Квартира номер сорок четыре находилась на четвёртом этаже. Дверь была обита чёрным дерматином, из которого торчали клочья ваты, — кое-где дерматин порвался, и сквозь дыры просвечивала фанера. Над дверным глазком кто-то мелом нарисовал крестик. Мел был ещё влажный.

— Это уже началось, — прошептал Паша и посторонился, пропуская Данилу вперёд.