Егор Конюшенко – Ночной экспресс в никуда (страница 3)

– Слушай, странно, – голос Кати вдруг стал напряжённее. Она поднесла телефон к уху, подождала и убрала. – Маме звоню – не идёт.

– Глуши, – отмахнулся Артём, жуя бутерброд. – Может, туннели. Или вышки далеко.

– Нет, я всё время смотрю. Ни одной палки. Вообще сеть пропала.

Она повертела телефон в руках, словно надеясь, что экран оживёт. Потом посмотрела на Николая:

– А ты пробовал звонить?

Николай мотнул головой. Ему некому было звонить. В этом молчаливом ответе было что-то такое обнажённое, что Катя отвела взгляд.

– Ладно, потом появится, – неуверенно сказала она. – Не могут же они совсем без связи поезд пустить, верно?

– Могут.

Голос раздался из коридора – густой, низкий, с хрипотцой.

Все обернулись.

В проходе, прислонившись плечом к косяку, стоял тот хмурый мужчина. Вблизи он казался ещё старше – глубокие морщины прорезали лоб и щёки, глаза смотрели тяжело, без выражения.

– Извините, – сказал он без тени извинения. – Услышал про связь.

– И что? – Артём нахмурился.

Мужчина перевёл взгляд на окно, на черноту за ним. Посмотрел долго, изучающе, будто видел там что-то невидимое другим.

– Часы у кого-нибудь есть? – спросил он.

– У меня на телефоне, – Катя глянула на экран. – Половина десятого.

– А выехали мы во сколько?

– В девять тридцать, – тихо ответил Николай, понимая, к чему тот клонит.

Мужчина медленно кивнул:

– Час едем. Ни одной остановки. Ни одного встречного. И окно, – он мотнул головой в сторону черноты, – вот это.

– Ну и что? – Артём уже злился. – Ночь. Глухомань. Бывает.

– Бывает, – легко согласился тот. Выдержал длинную паузу и добавил, глядя Кате в глаза: – И не будет. Связи.

Катя сглотнула.

– Почему?

– Потому что мы едем туда, где связи нет и быть не может, – спокойно, буднично ответил он. – Едем в никуда.

Тишина повисла в купе тяжёлым грузом.

Артём замер с кружкой у рта. Катя побелела так, что веснушки проступили тёмными пятнами. Николай почувствовал, как внутри, там, где жила вина, что-то согласно шевельнулось. Да. Именно так. В никуда.

Мужчина постоял ещё секунду, глядя на их лица без торжества, просто констатируя факт. Потом развернулся и пошёл в своё купе – шаги его звучали в коридоре слишком громко, слишком тяжело.

– Чокнутый дед, – выдохнул Артём, но голос дрогнул. – Психует. Насмотрится ужастиков, а потом людям нервы мотает.

Он попытался засмеяться, но смех вышел жидким, неубедительным. Катя молча смотрела на чёрный экран и больше не нажимала кнопки.

Николай поднялся и вышел в коридор. Ему нужно было движение, нужно было уйти от этого стола, от этой попытки делать вид, что всё нормально.

За окнами – та же чернота. Он дошёл до тамбура, дёрнул ручку – заперто. Вернулся. У двери в соседнее купе занавеска была задёрнута неплотно. Николай замер: в щель было видно, как тот мужчина сидит у окна и смотрит в пустоту, не моргая, словно ждёт, что из неё кто-то появится.

Николай пошёл обратно.

Когда он вернулся, Артём и Катя молчали. Бутерброды лежали нетронутые, чай остыл.

Никто не проронил ни слова. Только стук колёс – ровный, бесконечный – уносил их всё дальше от всего, что было раньше. И от всего, что могло бы быть потом.

***

Разговор в купе затих сам собой, как догоревший костёр.

Николай сидел у окна, привалившись плечом к холодной стене, и смотрел, как Артём с Катей безнадёжно ловят несуществующий сигнал. Они больше не пытались его разговорить, и это было хорошо. Слова кончились. Осталась только тяжесть в груди, росшая с каждым ударом колёс.

Тревога пришла не вдруг. Она подкралась незаметно, как сквозняк: сначала лёгкое дуновение, от которого волосы на руках встают дыбом, а потом холод пробирает до костей – и уже не согреться.

Николай поднялся.

– Пойду прилягу, – сказал он в пространство.

Катя кивнула, не отрываясь от экрана. Артём буркнул «давай».

Верхняя полка была узкой, жёсткой, пахла пылью и старым бельём. Он лёг на спину, уставившись в потолок, где тусклая лампочка чертила бледный круг. Стук колёс здесь казался громче, ближе – будто поезд стучал не рельсами, а его собственными рёбрами.

Тук-тук. Тук-тук.

Мысли путались. Комок страха, вины, усталости давил изнутри. Зачем он сел в этот поезд? Куда он едет? Чернота за окном не давала ответов. Она просто была. Ждала.

Он закрыл глаза. Всего на минуту.

Он открыл глаза и понял, что уже не спит. Или спит до сих пор – грань стёрлась.

В купе было темно. Мёртвой, непроницаемой чернотой, которая душила. Лампочка погасла. И тишина – не просто отсутствие звуков, а абсолютная пустота, давящая на уши физически.

Стук колёс исчез.

Поезд стоял.

Он спустился с полки. Подошвы коснулись холодного металла. В коридоре тоже было темно, но вдали мерцал свет – больной, жёлтый, мигающий.

– Эй, – позвал он. Голос прозвучал глухо. – Артём? Катя?

Никто не ответил.

Он шагнул в коридор. Купе были пусты – ни рюкзаков, ни вещей. Только голые полки с серыми матрасами. Словно здесь никогда никого не было.

– Есть кто?! – крикнул он громче.

Тишина ответила эхом.

Он пошёл быстрее. Мерцающий свет впереди то разгорался, то угасал. Дверь в тамбур была открыта. Он шагнул – и за спиной лязгнуло. Дверь захлопнулась сама.

Николай дёрнул ручку – заперто.

Он побежал. Через тамбур, в следующий вагон. Пустой коридор, голые полки, мертвенный свет. Дверь в конце. Он влетел в неё – и снова лязг.

Следующий вагон. Пусто. Следующий. Пусто.

Он бежал, задыхаясь, ноги становились ватными, лёгкие горели. Двери захлопывались за ним с неумолимостью гильотины.

И вдруг он понял: вагоны не кончаются. Бесконечная вереница – одинаковые, стерильно пустые, с запертыми дверями за спиной. Он был один в бесконечном поезде, мчащемся в никуда.

Он остановился, согнувшись, пытаясь отдышаться. Сердце колотилось бешено. И сквозь этот стук он услышал:

Шаги.

Медленные. Ровные. Спокойные.