Егор Конюшенко – Ночной экспресс в никуда (страница 2)

Дверь вагона с шипением закрылась. Поезд дрогнул и медленно, почти бесшумно, тронулся, увозя Николая в ночь. А мужчина в пальто остался на перроне – последний, неподвижный штрих в картине уходящего кошмара, ставшего реальностью. Он растворялся в толпе, как капля чернил в воде.

Глава 2: Попутчики

Дверь купе отъехала в сторону с тихим шипением. Николай шагнул внутрь. За спиной последние звуки перрона стихли, и наступила та особенная, ватная тишина, что бывает только в поездах дальнего следования – зыбкая, наполненная низким гудением и скрытым ожиданием.

Купе оказалось маленькой коробкой, выкрашенной в больнично-зеленый цвет. Пластик стен, потертый дерматин диванов, зеркало на двери, в котором его отражение показалось бледнее обычного. Николай бросил рюкзак на верхнюю полку, даже не развязав шнурки. Разбирать вещи не хотелось – казалось, что он здесь ненадолго.

Он сел у окна.

Поезд тронулся плавно – движение угадывалось скорее по смещению пейзажа, чем чувствовалось телом. Перрон поплыл влево, неторопливо, как декорация. Вот проплыла одинокая фигура в форменной фуражке, вот край платформы, вот пустые, мокрые пути, уходящие в темноту.

В коридоре кто-то прошел – торопливый шаг, шорох одежды, стук колесиков чемодана. Потом еще один. Жизнь за дверью текла своей чередой: пассажиры рассаживались, перекликались, гремели вещами. Но сюда звуки доносились приглушенно, словно сквозь ватную стену.

Николай прижался лбом к холодному стеклу.

За окном начинались сумерки. Не плавный вечерний переход – свет угасал так, будто кто-то невидимый медленно поворачивал регулятор яркости, выключая мир. Сначала поблекла зелень кустов, слившись в серую массу. Потом исчезли тени – растворились во тьме. Горизонт, еще секунду назад угадывавшийся линией леса, вдруг исчез, провалился в черноту.

Николай потер глаза. Наверное, просто усталость. Недосып. Бессонные ночи.

Но когда убрал ладонь, за стеклом не осталось ничего.

Ни огней деревень, ни фар встречных поездов, ни звездного неба. Только сплошная, абсолютная чернота. Такая густая, что казалась материальной – ее можно было потрогать, и пальцы увязли бы в ней, как в смоле.

Николай сглотнул. Тишина в купе стала другой – плотной, давящей.

Он перевел взгляд на стекло, пытаясь поймать хоть отражение собственного лица, чтобы убедиться, что мир за пределами вагона еще существует. Но стекло было мертвым. Оно не отражало ничего – ни его силуэта, ни тусклого света плафона. Просто черный прямоугольник. Провал в пустоту.

Стук колес, до этого ровный и убаюкивающий, вдруг стал слишком громким, слишком навязчивым. Он отдавался тяжелыми ударами в затылке, словно поезд отсчитывал секунды до чего-то неизбежного.

Тук-тук. Тук-тук.

Николай отодвинулся от окна, вжался спиной в жесткий диван. Он вдруг остро, до физической боли, осознал: этот поезд – крошечная железная коробка, несущаяся сквозь абсолютное ничто. И там, за тонкой стенкой, нет ничего, что могло бы его остановить.

Он заставил себя дышать ровнее. Вдох. Выдох.

Просто ночь. Глухая, облачная. Ни звезд, ни огней. Бывает.

Но внутри, там, где еще жил липкий страх после сна об обрыве, уже зарождалась холодная уверенность: это не обычная ночь. Поезд мчит их не в другой город.

Он мчит их в эту черноту.

***

Тишина оборвалась резко, без предупреждения.

Дверь купе с грохотом отъехала, и в проем ворвался шум – громкий, живой, почти оскорбительный после долгого гипнотического стука колес.

– Да положи ты его сюда! Куда пихаешь?!

Парень в ярко-синем спортивном костюме ввалился первым, таща огромный баул. За ним, пыхтя, протиснулась девушка в легкой курточке и выцветших джинсах.

– Я и кладу! – она попыталась закинуть рюкзак на верхнюю полку, но промахнулась, и тот с глухим стуком рухнул обратно. – Твоя сумка всё заняла!

– Кать, не выдумывай. Сейчас…

Артём ловко, одним движением, водрузил баул наверх. Катя, фыркнув, запихнула рюкзак под лавку и наконец выпрямилась.

Их взгляды встретились с Николаем.

Повисла короткая неловкая пауза. Катя смущенно улыбнулась, будто извиняясь за шум. Артём коротко кивнул:

– Здорово.

Николай молча кивнул в ответ. Слова застревали в горле, натыкаясь на горький ком, который так и не рассосался после утреннего кошмара.

Попутчики продолжили возню. Артём плюхнулся напротив, вытянул ноги в кроссовках чуть не до середины купе. Катя села рядом, поближе к окну, и тут же потянулась к телефону.

– О, глухо, – сказала она, ткнув в экран. – Нет сети.

– А должна быть? – Артём зевнул, широко, не прикрывая рта. – Мы только выехали. Скоро появится.

Николай смотрел на них и чувствовал глухое раздражение. Они были слишком громкими, слишком живыми. Их бытовая суета – споры о багаже, проверка телефонов, зевки – казалась здесь чужеродной, как музыка там, где должна быть тишина. Они словно не замечали, что за окном ничего нет. Только черная стена.

В коридоре мелькнула тень.

Николай повернул голову. Мимо их купе, чуть замедлив шаг, прошел мужчина лет пятидесяти – обветренное лицо, старая куртка, потертый портфель. Он равнодушно глянул в их сторону и прошел дальше, в соседнее купе. Дверь за ним закрылась.

За ним просеменили две пожилые женщины в платках, с сумками-авоськами. Они склонились друг к другу и что-то взволнованно шептали, но, заметив взгляд Николая, отвели глаза и ускорили шаг.

И следом – молодая пара. Он и она, уткнувшись в телефоны, синхронно перебирали пальцами по экранам. Шли медленно, не глядя по сторонам. Свет экранов белил их лица, делая похожими на восковые фигуры.

Вагон наполнялся людьми. Но Николая не отпускало чувство, что всё это – лишь декорация.

Он перевел взгляд на окно. Чернота.

Сколько они уже едут? Он глянул на часы. Почти час. За это время поезд обязан был хотя бы сбавить ход или остановиться. Но ничего. Только ровный, неумолимый стук колес.

И кондуктор.

Николай вдруг понял: за всё время в вагоне не появился ни один человек в форме. Никто не проверил билеты, не предложил чай. Дверь тамбура была плотно закрыта, и никто через нее не прошел. Только пассажиры в коридоре.

– Слушай, – голос Кати вырвал его из мыслей. Она смотрела на Николая. – А ты надолго?

Он не сразу понял, что это к нему.

– Что? – переспросил хрипло.

– Едешь куда? Надолго? – Катя улыбнулась. – Мы на вахту, в один город. Говорят, платят хорошо. Правда, контора странная, но нам терять нечего, верно?

Она засмеялась – звонко, молодо, но Николаю послышалась в этом смехе та же обреченность, что и в его собственном голосе, когда он согласился ехать.

– Да, – ответил он коротко. – Терять нечего.

Он отвернулся к окну. За стеклом по-прежнему чернела пустота, но теперь в ней проступило его отражение – бледное, с темными провалами глаз.

Чужое лицо.

А поезд всё мчался вперед, в бесконечную ночь. И кондуктор так и не приходил.

***

Артём оказался из тех, кто не выносит пустоты – ни в пространстве, ни в разговоре.

– Слышь, мужик, давай с нами! – гаркнул он, вываливая на столик содержимое баула. Появились пластиковые контейнеры, бутерброды в мятой фольге, пара варёных яиц и огромный термос с крепким чаем. – Че одному киснуть? Дорога длинная.

Николай хотел отказаться – слова уже сформировались в горле, сухие и колючие. Но Артём смотрел на него с таким искренним дружелюбием, а Катя уже подвинулась, освобождая место, что сопротивляться было тяжелее, чем согласиться.

Он кивнул и пересел ближе к двери.

Катя разлила чай по алюминиевым поцарапанным кружкам. Чай оказался обжигающе горячим, и Николай на секунду прикрыл глаза, пытаясь удержаться за это простое, земное тепло.

– Ну, будем знакомы, – Артём поднял кружку, как тост. – Я Артём. Это Катька, мы с одного двора. А ты?

– Николай.

– Колян, значит. Отличное имя! – он хлопнул ладонью по столу, контейнеры подпрыгнули. – За знакомство!

Разговор не клеился. Артём рассказывал что-то о прошлой вахте, о напарнике, уронившем ящик с инструментами, о смешном прорабе. Катя вставляла междометия, но смотрела в телефон, периодически нажимая на экран. Николай молчал, глядя, как пар от чая поднимается к потолку и тает в тусклом свете плафона.