Егор Конюшенко – Ночной экспресс в никуда (страница 4)

Кто-то шёл по пустому поезду, не спеша, уверенно – с той ледяной неторопливостью, за которой чувствуется знание: жертве некуда бежать.

Николай выпрямился, вглядываясь в конец вагона. Шаги приближались.

Там, в мерцающем свете, проступил силуэт. Сначала размытый, потом – чёткий, нечеловеческий.

Мужчина в пальто.

Он шёл прямо на Николая. Лица не видно – только бледное пятно с пустыми глазницами. Но взгляд чувствовался кожей. Он смотрел на него. Сквозь него. В самую душу.

Николай рванул к следующей двери – заперто. Обернулся – мужчина приближался. Расстояние таяло само собой.

С криком, в котором не было слов, только животный ужас, он бросился к тамбуру, откуда пришёл. Дверь не поддалась. Он бил кулаками, молотил ногами, пока не содрал кожу. Бесполезно.

Шаги приблизились. Остановились за спиной.

Николай замер, чувствуя ледяное дыхание на затылке. Медленно, с ужасом, парализующим волю, повернулся.

Мужчина в пальто стоял в полуметре. Старомодный покрой, мокрые плечи, неестественно бледная кожа. И глаза – пустые, как чернота за окном. Без злобы, без сострадания. Только безразличие.

Он поднял руку.

Свет погас.

– Твою мать! Колян! Эй!

Николай открыл глаза – рвано, судорожно, будто вынырнул из ледяной воды.

Над ним склонился Артём, тряся за плечо. За его спиной маячила Катя с круглыми от страха глазами.

– Ты чего орёшь? – выдохнул Артём. – Приснилось?

Николай сел, хватая воздух. Простыня под ним была мокрой насквозь. Сердце колотилось в висках.

Он перевёл взгляд на дверь – закрыта. Обычная дверь. За ней слышался гул – поезд всё ещё ехал. Стук колёс вернулся.

– Всё нормально, – прохрипел он, растирая лицо. – Приснилось.

Но когда опустил руки, увидел костяшки. Целы. Ни крови, ни ссадин. Только дрожь.

И где-то в глубине поезда ему всё ещё слышались шаги. Медленные. Ровные. Неумолимые.

Тук-тук. Тук-тук.

***

Тишина в пустом вагоне давила, густая и плотная. Николай стоял, прижавшись спиной к захлопнувшейся двери, и слушал, как бешено колотится сердце – громче, чем когда-либо стучали колёса этого проклятого поезда.

Шаг.

Он замер.

Шаг.

Это было не эхо. Звук шёл из того вагона, откуда он прибежал. Из-за двери, отсекшей путь назад.

Шаг. Шаг. Шаг.

Медленные. Тяжёлые. Ровные, как метроном, отсчитывающий последние секунды.

Николай смотрел на дверь в дальнем конце тамбура. Нужно было бежать туда. Но ноги приросли к металлическому полу, пока шаги преследователя выстукивали свою леденящую мелодию.

Шаг. Шаг. Шаг.

Дверь тамбура, откуда доносился звук, была матовой. Сначала за ней было темно. Потом, в такт шагам, начала проявляться тень – сначала размытая, потом чёткая, высокая, с резкими очертаниями плеч.

Тень приближалась.

Николай рванул ручку двери в следующий вагон. Та поддалась с шипением – он влетел внутрь, не обернувшись. И сразу же лязг! – дверь за спиной захлопнулась.

Вагон был залит ярким, режущим глаза светом. Лампы горели в полную мощь, выжигая каждую тень. Купе пусты – ни вещей, ни людей. Только голые полки и столики, отражающие свет слепящими бликами.

Николай побежал.

Он бежал по бесконечному коридору, кроссовки гулко стучали по металлу, но этот стук тонул в гробовой тишине. Сзади, не ускоряясь, не отставая, звучали другие шаги.

Тук-тук-тук-тук – его панический, сбивающийся бег.

Шаг. Шаг. Шаг. Шаг – ледяная, размеренная поступь.

Он влетал в тамбуры, дёргал ручки, врывался в новые вагоны. Везде одно и то же: ослепительный свет, пустые купе, бесконечная прямая, уходящая в горизонт.

Он бежал, чувствуя, как горят лёгкие, как немеют ноги, как пот заливает глаза. Вагоны сменяли друг друга, как кадры киноплёнки – одинаковые, бесконечные, безжалостные. Пять, десять, двадцать – он сбился со счёта.

И всё это время шаги сзади не приближались и не отдалялись. Они просто были. Всегда. Как приговор.

Он не оборачивался. Боялся увидеть это каменное лицо прямо за плечом, пустые глаза, смотрящие в душу. Он просто бежал. Бежал, потому что бежать было единственным, что он мог делать.

И вдруг, без предупреждения, раздался звук, от которого кровь застыла.

Визг тормозов.

Пронзительный, нечеловеческий. Металл взвыл, заскрежетал – поезд вгрызался в рельсы, пытаясь остановиться любой ценой. Николая швырнуло вперёд, потом в сторону. Он вцепился в поручень, чувствуя, как вибрация проходит через руку, через плечо, в самое сердце.

А потом наступила тишина.

Поезд встал.

И в этой тишине, оглушительной после визга колёс, раздалось шипение. Отовсюду – двери купе по всему вагону с шипением открывались одна за другой. Шип-шип-шип-шип – вздохи сотни механических лёгких.

Николай выпрямился, всё ещё сжимая поручень.

Двери тамбура, ведущие наружу, тоже открылись.

И за ними не было ничего. Ни перрона, ни платформы, ни путей. Только чернота. Абсолютная, непроницаемая, живая. Она колыхалась в проёме, как вода в чёрном озере, готовая принять того, кто шагнёт.

Она ждала.

Шаг. Шаг. Шаг.

Шаги сзади стали громче. Ближе.

Николай медленно, с ужасом, парализующим волю, повернул голову.

В дальнем конце вагона, в обрамлении слепящего света, стоял ОН.

Мужчина в пальто. Длинное, тёмное, старомодное – мокрое, будто под дождём. Шляпа скрывает лицо, оставляя видимым только подбородок, белый как мел, и губы, сжатые в тонкую линию. Руки в карманах.

Он не бежал. Он шёл – медленно, не меняя выражения своего мёртвого лица. Но расстояние таяло с каждой секундой.

Николай перевёл взгляд на открытую дверь. На черноту за ней.

Выбор был прост: смерть от того, кто идёт по пятам, или смерть в пустоте. Но в пустоте был хотя бы шанс. Шанс, что там, за чертой, есть что-то другое. Что угодно, только не этот леденящий ужас за спиной.

Он не думал. Просто разжал пальцы, вцепившиеся в поручень, и шагнул.

Чернота приняла его, как вода принимает утопленника – без всплеска, без звука, без сопротивления. Сомкнулась над головой – и мир погас.

– Твою мать! Колян! Эй!