Егор Конюшенко – Ночной экспресс в никуда (страница 5)

Николай открыл глаза – рвано, судорожно, будто вынырнул из ледяной воды.

Над ним склонился Артём, тряся за плечо. За его спиной маячила Катя с круглыми от страха глазами.

– Ты чего опять орёшь? – выдохнул Артём. – Второй раз за ночь! Приснилось что ли?

– Опять? – Николай сел, хватая воздух, и растерянно огляделся.

Простыня под ним была мокрой насквозь, сердце колотилось в висках.

– Я… я снова уснул? Даже не заметил, как вырубился.

– Мы слышали, как ты закричал, – тихо сказала Катя, всё ещё не спуская с него встревоженных глаз.

Николай провёл ладонью по лицу, стирая холодный пот, и перевёл взгляд на дверь купе – закрыта. За ней слышался слабый гул – поезд всё ещё ехал. Стук колёс вернулся.

– Всё нормально, – прохрипел он, стараясь унять дрожь в голосе. – Просто кошмар. Снова.

– Снова? – переспросил Артём, нахмурившись. – Слушай, может, тебе к врачу надо? Или успокоительное?

Николай покачал головой и опустил глаза на свои руки. Костяшки были целы – ни крови, ни ссадин. Только мелкая дрожь, которая никак не унималась.

– Нет, не надо. Всё в порядке.

За дверью их купе кто-то прошёл. Шаги были медленные. Ровные. Они замерли на секунду – и продолжили путь дальше, по коридору, в темноту.

Глава 3: Первая потеря

Утро в поезде наступило незаметно. Николай понял это только по телефону:

Беззвучно светящийся экран показывал семь утра. За окном по-прежнему была та же чернота – непроницаемая, густая, будто её намазали смолой прямо на стекло. Ни птиц, ни ветра, ни далёкого шума машин. Только стук колёс, ровный и бесконечный.

Он не спал. Просто лежал на верхней полке, глядя в потолок и слушая, как за стеной возятся Артём с Катей. Кошмар, из которого он вынырнул посреди ночи, оставил липкий осадок, несмываемый ничем. Каждый раз, закрывая глаза, он видел спину человека в пальто, удаляющуюся по коридору.

Поезд всё ещё мчался в никуда.

Внизу завозились. Артём громко зевнул, хрустнул суставами.

– Доброе, – сказал он в пространство. – Чё, ночь как прошла?

Катя сонно пробурчала в ответ.

Николай молчал. Ему казалось: откроет рот – и вырвется не голос, а тот беззвучный крик, которым закончился сон.

В коридоре раздались шаги – торопливые, шаркающие, старческие. А следом голос, дрожащий от едва сдерживаемой паники:

– Люди добрые! Вы не видели? Соседа моего не видали?

Николай сел, чуть не стукнувшись головой о потолок. Спрыгнул вниз, отодвинул дверь.

В коридоре стояла Мария Степановна. Сухие, узловатые пальцы теребили край платка, выцветшие глаза бегали по лицам пассажиров, выглядывающих из купе.

– Иван Петрович, – затараторила она, увидев Николая. – Сосед мой, из двадцать третьего. Он ночью вышел. Сказал, пройдусь перед сном. И не вернулся.

– Может, в другом вагоне, – лениво отозвались сзади.

– Не-не-не, – Мария Степановна замотала головой так, что платок съехал. – Он аккуратный. Очки на столике оставил. И книгу раскрытую. Он без очков и шагу не ступит, слепой, как крот. А тут – вышел, и всё.

Она всхлипнула. Жалко, потерянно.

Из соседнего купе выглянул Артём.

– Чего шумим? – спросил он и, увидев лицо старушки, сбавил тон. – Случилось?

– Пропал дед, – коротко бросил Николай.

– Как пропал? – Артём наморщил лоб. – В туалет, может?

– Ночью. До сих пор нет.

В коридор вышли Катя, хмурый Михаил, молодая пара – Дима и Аня. Переглядывались. Люди не пропадают в поездах бесследно. Это вам не Бермудский треугольник.

– Надо посмотреть, – сказал Михаил. Голос тяжёлый, как жернов. – В тамбуре. В других вагонах.

– Я схожу, – Артём вдруг превратился в деятельного помощника. – Мужик, пойдёшь со мной? – обратился к Николаю.

Николай кивнул. Нужно было двигаться. Стоять на месте и слушать этот нарастающий гул тревоги было невыносимо.

Они прошли по коридору до тамбура. Металлическая дверь поддалась с шипением. За ней – холод, запах металла и смазки, гулкое эхо шагов.

Артём первым вышел на переходную площадку, где грохот колёс становился оглушительным, а пол вибрировал под ногами.

– Никого! – крикнул он, перекрывая шум.

Николай шагнул следом – и замер.

На полу, в тусклом свете единственной лампочки, проступали следы. Влажные отпечатки подошв, не успевшие высохнуть в ледяной сырости тамбура. Кто-то прошёл здесь совсем недавно.

Николай присел на корточки. Рисунок был старым, стёртым почти до гладкости – редкие полосы и ромбики. Кожаная подошва. Тяжёлая. Основательная.

– Артём, – позвал он негромко. – Посмотри.

Артём нагнулся. Сначала недоумение, потом понимание, потом – попытка убедить себя, что это совпадение.

– Ну, следы, – пожал он плечами чересчур бодро. – Мало ли кто ходил. Проводник.

– Проводника у нас нет, – напомнил Николай. – Ты его видел?

Артём промолчал.

Николай провёл пальцем по краю отпечатка. Влажно. Тот, кто оставил след, пришёл с улицы – с мокрой земли, с дождливого перрона. Но поезд не останавливался ни разу. За окном только чернота.

И тут его ударило воспоминание: вчера, на перроне. Мужчина в пальто. Его пальто было мокрым. Капли дождя блестели на плечах.

Он резко выпрямился.

– Надо спросить у всех, – сказал жёстко. – У кого какая обувь.

Вернулись в вагон. Пассажиры всё ещё стояли в коридоре, сбившись в кучку. Мария Степановна смотрела на них с надеждой, которая таяла с каждой секундой.

– Ну что? – выдохнула Катя.

Артём развёл руками. Николай обвёл взглядом ноги собравшихся.

Кроссовки Артёма. Катины кеды. Тяжёлые ботинки Михаила – с современным протектором. Туфли Димы. Анины балетки. Стоптанные тапочки Марии Степановны.

Ни у кого.

– Там, в тамбуре, – сказал Николай, чувствуя, как слова вязнут в горле. – Следы. Мокрые. Обувь старая, кожаная. Ни у кого таких нет.

Тишина в коридоре стала гуще черноты за окном. Даже стук колёс, казалось, стих.

Мария Степановна всхлипнула, прижала ладонь ко рту.

– Господи, – прошептала она. – Иван Петрович… Он такие и носил. Старые, ещё с советских времён. Ботинки. Я ему говорила – выброси, а он…

Она не договорила. Да и не нужно было.

Все поняли. Тот, кто увёл Ивана Петровича, оставил следы. Но эти следы принадлежали не человеку из другого вагона. Они принадлежали чему-то, что пришло извне. С той стороны. Из черноты.