Егор Конюшенко – Коллекция личных кошмаров. Том I (страница 9)

Мысли крутились по кругу, как заезженная пластинка.

«А вдруг бабушка права, и это всё на самом деле? Вдруг тот человек — не просто псих, а действительно... кто-то? Тогда выходит, что я влипла по-настоящему. Не в бытовую неудачу, а во что-то, что выходит за рамки обычного понимания. Вдруг проклятие всё-таки существует, и платок тот был не просто тряпкой?»

Я вспоминала лицо Вергилия. Его спокойную улыбку, то, как легко он говорил о крови, будто о чернилах. И то, как он смотрел на меня — без злобы, без жадности, почти с сочувствием. От этого становилось ещё страшнее.

«А если это всё бред, и мы сейчас едем чёрт знает куда, тратим бабушкины последние деньги на какого-то старца, который, может, просто выживший из ума дед? Я втянула бабушку в свою истерику. Она старая, больная, ей бы дома сидеть, а она трясётся в плацкарте из-за моей мнительности».

Я украдкой посмотрела на бабушку. Она дремала на нижней полке, прикрыв глаза, но губы её чуть заметно шевелились. Молилась, наверное. Или просто разговаривала сама с собой. В руке она сжимала маленькую иконку, которую всегда брала в дорогу. Лицо у неё было спокойное, даже умиротворённое. Казалось, она не сомневалась ни секунды.

«Господи, — подумала я вдруг, сама не зная, к кому обращаюсь, — если ты есть, если ты правда есть... сделай так, чтобы бабушка не зря эти деньги потратила. Сделай так, чтобы всё это оказалось просто глупой ошибкой. Или... или дай мне знак, что я не сошла с ума».

Ответа не было. Только стук колёс и далёкий гудок электрички где-то впереди.

В Пскове мы пересели на местный автобус, который шёл до какого-то райцентра, а оттуда ещё час тряслись в попутной «Газели» с мужиками, которые везли мешки с картошкой. Водитель, краснолицый дядька в засаленной кепке, всю дорогу травил анекдоты про политику, не обращая на нас внимания. Бабушка молчала, я тоже.

Скит оказался не там, где кончалась дорога, а гораздо дальше. «Газель» высадила нас у покосившегося указателя с надписью «Свято-Успенский скит — 3 км». Дальше нужно было идти пешком через лес. Тропинка вилась между сосен, усыпанная рыжей хвоей. Воздух был чистый, прозрачный, пах смолой и прелыми листьями. Тишина стояла такая, что звенело в ушах. Только дятел где-то вдалеке долбил дерево, да ветки похрустывали под ногами.

Я шла и думала о том, как странно устроена жизнь. Ещё неделю назад я сидела в московском офисе, пила кофе из автомата и ругалась с клиентами по телефону. А теперь иду по лесу в псковской глуши к какому-то старцу, которого никогда не видела, потому что встретила на мосту человека, назвавшегося Вергилием.

«Если это всё окажется правдой, — мелькнула мысль, — то я больше никогда не смогу жить как раньше. Если есть тот, кто приходит на мосты и предлагает контракты, значит, есть и Тот, кто может его остановить. А я в Него не верила. Совсем. Даже в церковь не ходила, только на Пасху куличи ела. Что я теперь скажу этому старцу? "Здрасьте, я Анна, меня, кажется, дьявол вербует, помогите"?»

Я чуть не рассмеялась в голос от абсурдности происходящего. Но смех застрял в горле.

Лес кончился внезапно. Мы вышли на опушку и увидели скит. Это было небольшое поселение: несколько деревянных домиков, обнесённых невысоким забором, маленькая церковь с облупившейся голубой краской на куполах и колокольня, похожая на скворечник. Вокруг — поле, уходящее к горизонту, и серое ноябрьское небо над головой. Пахло дымом из печной трубы и почему-то кислой капустой.

У ворот стоял молодой послушник в замызганном подряснике и резиновых сапогах. Увидев нас, он перекрестился и спросил:

— Вы к старцу?

— К нему, — ответила бабушка твёрдо. — Из Москвы мы. По делу срочному.

Послушник кивнул, будто москвичи по срочным делам приезжали сюда каждый день, и повёл нас внутрь. Я шла по скрипучему деревянному настилу и чувствовала, как сердце колотится где-то у горла. Впереди была встреча, которая, как я надеялась, всё изменит. Или не изменит ничего. Или изменит так, что я пожалею, что вообще сюда приехала.

Бабушка шагала рядом, прямая, как струна, и только сжимала мою руку своей сухой, тёплой ладонью.

— Не бойся, — шепнула она. — Бог не выдаст, свинья не съест. Разберёмся.

Послушник привёл нас к небольшому деревянному домику на краю скита, с покосившимся крыльцом и единственным окошком, затянутым мутной плёнкой вместо стекла. Из трубы вился жидкий дымок, пахло сырыми дровами и чем-то ещё — воском, ладаном, старостью.

— Ждите здесь, — сказал он и скрылся за дверью.

Мы стояли с бабушкой на ветру. Ноябрьский холод пробирался под куртку, я переминалась с ноги на ногу, пытаясь согреться. Бабушка, напротив, стояла неподвижно, как изваяние, только губы чуть шевелились — молилась. Я смотрела на неё и думала о том, какая удивительная вещь — вера. Вот она стоит, старенькая, больная, посреди псковской глуши, и верит, что какой-то старец поможет её внучке, которую преследует сам дьявол. И эта вера придаёт ей сил больше, чем мне — все мои рациональные доводы.

Дверь скрипнула. Послушник выглянул и кивнул:

— Старец ждёт. Только вы, — он посмотрел на меня, — одна. Бабушка пусть в церкви помолится пока.

Я сжала бабушкину руку. Она перекрестила меня, поцеловала в лоб и прошептала:

— Иди. Всё хорошо будет. Я тут рядом.

Внутри домика было темно и душно. Единственное окошко почти не пропускало света, горела только лампада в углу, перед потемневшей иконой, да свеча на грубо сколоченном столе. Пахло ладаном, старыми книгами и немного — кислой капустой, видимо, из соседней кельи. У стены стояла узкая железная кровать, застеленная серым одеялом, в углу — аналой с потрёпанным Евангелием.

А посреди всего этого, на простой деревянной табуретке, сидел старец Варсонофий.

Он оказался совсем не таким, как я ожидала. Я-то думала увидеть что-то вроде библейского пророка: с длинной седой бородой, в развевающихся одеждах, с грозным взглядом и посохом в руке. А передо мной сидел маленький, сухонький старичок в застиранном подряснике и стоптанных валенках. Лицо у него было всё в морщинах, как печёное яблоко, глаза слезились и казались красноватыми, как у кролика. Но взгляд... взгляд был неожиданно ясным и спокойным. Он смотрел на меня без всякого осуждения, без любопытства даже — просто смотрел, как смотрят на дождь за окном: принимая как данность.

— Садись, — сказал он негромко, указывая на второй табурет напротив. Голос у него был тихий, с лёгкой хрипотцой, но каждое слово звучало отчётливо. — Рассказывай.

Я села. Табуретка оказалась шаткой, пришлось упереться ногами в пол, чтобы не качаться. Я не знала, с чего начать. Все заготовленные слова вдруг вылетели из головы. Я просто сидела и смотрела на старца, а он смотрел на меня — и молчал. И в этом молчании было что-то такое, что слова вдруг полились сами собой.

Я рассказала всё. Снова. Про пионерлагерь и овраг, про чёрный платок с серебряными буквами, про то, как Стас накинул его мне на голову ради шутки. Про то, как потом всё посыпалось: друзья исчезли, Кирилл изменил, работа накрылась, одиночество сдавило горло. Про мост, про человека в чёрном пальто, назвавшегося Вергилием, про его спокойную улыбку и слова о том, что проклятие можно снять одним росчерком пера. Про контракт, который я смяла и увезла с собой, и который сейчас лежит у меня в сумке.

Старец слушал, не перебивая. Только иногда чуть кивал, будто подтверждая что-то, известное ему одному. Когда я закончила, он долго молчал, глядя куда-то поверх моего плеча, на огонёк лампады. Потом вздохнул и перевёл взгляд на меня.

— Платок тот, — сказал он медленно, — ты его с собой не взяла?

— Нет, — я покачала головой. — Оставила там, на кресте. Зачем он мне?

— И правильно, — он кивнул. — Потому что платок тот — всего лишь тряпка. Кусок чёрного шёлка с вышитыми буквами. Никакой силы в нём нет и никогда не было. Молитва на нём — это просьба человека к Богу, а не заклинание. А ты не схимница, чтобы её носить. Примерила чужое — и испугалась.

Я уставилась на него, не понимая.

— Подождите, — я нахмурилась. — Вы хотите сказать, что проклятия нет? Вообще? Но тогда почему всё это случилось? Почему именно после того дня?

Старец чуть улыбнулся — одними уголками губ, но глаза потеплели.

— А ты сама подумай, Анна. Вот скажи: твоя подруга Лера — она перестала с тобой общаться из-за платка?

— У неё ребёнок заболел...

— Правильно. А муж её, Денис — он пропал из-за платка?

— У него работа, проект горит...

— А Стас?

— Уехал в Сочи... — я осеклась, начиная понимать, к чему он клонит.

— А Кирилл? — продолжал старец. — Он изменил тебе потому, что ты прикоснулась к платку? Или потому, что он давно уже хотел уйти, да повода не было, а тут ты стала мнительной, дёрганой, и он просто использовал это как оправдание?

Я молчала. В горле встал ком.

— Работа, — старец не унимался. — Тебя уволили из-за сглаза? Или из-за того, что ты перестала справляться, потому что все твои мысли были заняты страхом и обидой?

— Но это всё совпало! — вырвалось у меня. — Всё началось после того дня! Разве так бывает?

— Бывает, — он кивнул. — Жизнь вообще штука такая: то пусто, то густо. Иногда всё валится разом, не потому что тебя прокляли, а потому что так сложилось. А ты, вместо того чтобы разбираться с каждой проблемой отдельно, поверила в красивую сказку про проклятие. И это, Анна, и есть его главное оружие.