Егор Конюшенко – Коллекция личных кошмаров. Том I (страница 11)

За кухонным столом, лицом ко мне, сидел Вергилий. Тот самый. Только теперь он был одет не в чёрное пальто, а в простой чёрный свитер крупной вязки с жёлто-оранжевой звездой Давида на груди и голубые джинсы. Выглядел он так, будто зашёл на огонёк к старой знакомой — расслабленно, по-домашнему. В одной руке он держал мою любимую кружку с котятами, из которой поднимался пар, в другой — маленькую серебряную ложечку, которой аккуратно размешивал чай.

Рядом с ним на столе стояла открытая аптечка и лежала упаковка таблеток.

— О, проснулась, — сказал он будничным тоном, даже не обернувшись на звук двери. — Нейродикловит. От спазмов. Я подвинул поближе, не благодари.

Я стояла, вцепившись в дверной косяк, и чувствовала, как боль в животе отступает на второй план, вытесненная ледяным, парализующим ужасом. Он был здесь. В моей квартире. Ночью. Пил чай из моей кружки.

— Как ты... — голос сорвался на шёпот. — Как ты сюда попал?

— Дверь была открыта, — он пожал плечами и сделал глоток. — В смысле, метафорически. Ты сама меня впустила, когда взяла контракт. Помнишь? Я же говорил: он сам тебя найдёт.

Я перевела взгляд на его свитер. Звезда Давида. Жёлто-оранжевая, на чёрном фоне. Что-то в этом было неправильное, сбивающее с толку. В прошлый раз он был в пальто, с иголочки, как дорогой бизнесмен. А теперь — как хипстер из кофейни, случайно забредший не в тот двор.

— Что тебе нужно? — я постаралась, чтобы голос звучал твёрдо, но получилось жалко.

— Мне? — он удивлённо поднял брови. — Ничего особенного. Просто зашёл проведать. И заодно сообщить новость. Неприятную, увы.

Он поставил кружку на стол, и я заметила, что его пальцы оставляют на керамике едва заметный инеистый след. Он повернулся ко мне полностью, и я увидела его лицо — всё такое же красивое, спокойное, с лёгкой полуулыбкой. Только глаза теперь казались не серыми и не зелёными, а какими-то бесцветными, как вода в зимней реке.

— Твоя бабушка, — сказал он мягко, почти сочувственно. — Лидия Петровна. Чудесная женщина, между прочим. Редкая душа. Она умерла во сне. Сердце. Старое, знаешь ли, изношенное. Вы так далеко ездили, так надеялись, а оно возьми и остановись. Обидно.

В первую секунду я не поняла. Слова долетали до меня как сквозь вату. Бабушка. Умерла. Во сне. Сердце.

— Что ты несёшь? — выдохнула я. — Она спит в своей комнате. Я сама видела, как она ложилась. Она жива.

— Проверь, — он кивнул в сторону коридора. — Я подожду.

Я рванулась с места, даже не заметив, как подвернула ногу на пороге. Пробежала по коридору, распахнула дверь в бабушкину комнату. Там горел ночник — слабый, жёлтенький, в виде ангелочка, которого я подарила ей лет десять назад. Бабушка лежала на кровати, на боку, поджав руки под щёку, как всегда спала. Одеяло аккуратно подвёрнуто. На тумбочке — стакан с водой и упаковка её сердечных таблеток.

— Ба? — позвала я тихо. — Бабушка?

Тишина.

Я подошла ближе, дотронулась до её плеча. Оно было тёплым, но каким-то неправильно тёплым, как остывающая печка. Я потрясла её — сначала осторожно, потом сильнее.

— Ба! Ба, проснись!

Она не просыпалась. Лицо было спокойное, даже безмятежное, как тогда в поезде. Губы чуть приоткрыты, как будто она хотела что-то сказать, но передумала. Я схватила её за запястье, пытаясь нащупать пульс — ничего. Прижалась ухом к груди — тишина. Только моё собственное сердце колотилось где-то в ушах, заглушая всё остальное.

— Нет, — прошептала я. — Нет, нет, нет...

Я не помню, как оказалась на полу. Ноги просто подкосились, и я сползла по краю кровати на холодный линолеум. Перед глазами всё плыло. Бабушка. Моя бабушка. Единственный человек, которому было на меня не плевать. Которая потратила последние деньги, чтобы спасти меня от несуществующего проклятия. Которая верила, что всё будет хорошо. И вот она лежит — и её больше нет.

Я не плакала. Слёзы придут позже. Сейчас была только пустота — огромная, чёрная, засасывающая, как воронка.

В дверях комнаты появился он. Встал, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на меня сверху вниз. Звезда Давида на его свитере тускло поблёскивала в свете ночника.

— Я же говорил, — произнёс он тихо. — Старец не помог. Ничего не изменилось. Смерть приходит ко всем, Анна. Даже к тем, кто верит. Даже к тем, кто молится. Это просто... биология. Кардиология. Естественный ход вещей.

Я подняла на него глаза. В горле стоял ком, но я заставила себя говорить.

— Ты... ты убил её?

Он покачал головой с лёгкой грустью.

— Я? Я лишь пью чай на твоей кухне. Её срок пришёл. Или ты думала, что поездка в скит даст вам вечную жизнь? Ты просила знака, просила помощи — тебе дали слова. Слова, Анна. Тёплые, красивые, утешительные. Но против законов мироздания они бессильны. Твоя бабушка была старой и больной. Она умерла. Это не магия, это жизнь.

Он оттолкнулся от косяка и сделал шаг ко мне. Потом ещё один. Опустился рядом на корточки и вдруг обнял меня. Его руки были ледяными — в прямом смысле. Как будто меня обхватили не живые конечности, а две замёрзшие ветки. Холод проникал сквозь пижаму, сквозь кожу, добираясь до самых костей. Я попыталась отстраниться, но он держал крепко, почти нежно.

— Тише, тише, — прошептал он мне в макушку. — Всё будет хорошо. Я понимаю, это больно. Терять близких всегда больно. Но помнишь? У тебя есть выход. Тот самый контракт. Подпишешь — и боль уйдёт. Я заберу её. Всю. Останется только лёгкость.

Его дыхание пахло мятой и чем-то ещё — холодным, как зимний ветер. Я чувствовала, как моё тело начинает неметь там, где он прикасался. Пальцы сводило, мысли путались. Где-то на краю сознания билась мысль: «Это неправда, это ловушка, старец предупреждал». Но другая, гораздо более громкая, кричала: «Бабушки больше нет, что тебе теперь терять? Подпиши. Пусть всё закончится».

Я зажмурилась. И вдруг перед глазами встало лицо бабушки — не мёртвое, а живое, каким я видела его в поезде. Она улыбалась и говорила: «Бог не выдаст». Она верила. До самого конца верила. И я не могла предать эту веру. Даже если Бога нет. Даже если старец ошибался. Я не могла.

Собрав остатки сил, я рванулась из ледяных объятий. Он не удерживал — разжал руки и отступил на шаг, с интересом наблюдая.

— Нет, — выдохнула я, поднимаясь на дрожащих ногах. — Нет. Убирайся.

— Анна...

— Убирайся! — мой голос сорвался на крик.

Я бросилась в коридор, на кухню. Где-то здесь, в ящике стола, лежал этот проклятый контракт. Я хранила его, сама не зная зачем — может, как напоминание, может, из страха. Теперь я точно знала, что с ним делать.

Я выдвинула ящик — там, под стопкой старых чеков и инструкцией от микроволновки, лежал сложенный лист плотной бумаги. Я схватила его, чувствуя, как знакомо покалывает пальцы от прикосновения к перламутровой поверхности. На кухне всё ещё горел свет, и я видела, как витиеватые буквы поблёскивают, будто живые.

Люцифер появился в дверях кухни. Он не пытался меня остановить — просто стоял, скрестив руки на груди, и смотрел с лёгким любопытством.

— Ты уверена? — спросил он. — Это твой последний шанс. Потом будет поздно.

— Проклятия нет, — сказала я, глядя ему прямо в глаза. — Ты сам — ложь. Всё, что ты говоришь — ложь. Бабушка умерла, потому что пришло её время. Это больно, это ужасно, но это жизнь. А ты пришёл, чтобы на этой боли сыграть. Чтобы я сломалась и подписала твою бумажку. Не выйдет.

Я включила воду в раковине — на всякий случай, чтобы не устроить пожар — и чиркнула зажигалкой, которую нашла в том же ящике. Маленький язычок пламени лизнул уголок контракта. Бумага занялась неохотно, будто сопротивляясь, но потом вспыхнула ярко, с лёгким треском. Я держала горящий лист над раковиной, чувствуя жар на лице, и смотрела, как корчатся и исчезают в огне витиеватые буквы. Запахло палёной бумагой и чем-то сладковатым, приторным, как духи Маши Кротовой в квартире Кирилла.

Через минуту всё было кончено. В раковине лежала горстка серого пепла, которую тут же смыла вода.

Я повернулась к нему. Он стоял на том же месте, но выражение его лица изменилось. Любопытство сменилось чем-то другим — не гневом, нет, скорее, лёгкой досадой, как у шахматиста, который проиграл партию, но знает, что впереди ещё много игр.

— Убирайся, — повторила я. — Я не верю тебе. Проклятия нет. И ты не получишь мою душу.

Он посмотрел на мокрый пепел в раковине, потом на меня. И вдруг усмехнулся — спокойно, почти дружелюбно. Сунул руку во внутренний карман свитера и достал оттуда точно такой же лист плотной бумаги. Развернул, показал мне — те же витиеватые буквы, та же перламутровая поверхность.

— Копий у меня много, — сказал он буднично. — Ты же не думала, что всё так просто? Это не фильм ужасов, Анна. Там зло уничтожают, сжигая артефакт. В жизни всё скучнее. Я просто делаю новый экземпляр, и всё.

Он аккуратно сложил лист и убрал обратно в карман.

— Но я не навязываюсь. Честное слово. Ты сама меня позовёшь. Когда придёт следующий чёрный день. А он придёт, Анна. Обязательно придёт. Потому что жизнь — это череда чёрных дней для таких, как ты. Ты потеряла бабушку сегодня. Завтра потеряешь что-то ещё. Послезавтра — ещё. И однажды ты поймёшь, что бороться больше нет сил. Вот тогда и поговорим.

Он полез в карман джинсов и достал оттуда визитку. Обычную, белую, с тиснением. Положил на кухонный стол, рядом с моей кружкой, из которой пил чай. На визитке не было ни имени, ни должности — только номер телефона. Простой, московский, с кодом 495.