Егор Конюшенко – Коллекция личных кошмаров. Том I (страница 10)

— Чьё? — прошептала я, хотя уже знала ответ.

— Того, кто назвался Вергилием, — старец перекрестился, и я впервые увидела в его глазах что-то похожее на гнев — не на меня, а на того, о ком он говорил. — Это не просто бес, Анна. Это сам Люцифер. Отец лжи. Ему не нужен твой платок, ему не нужны твои грехи. Ему нужно только одно: чтобы ты поверила, что он сильнее. Что он имеет над тобой власть. Что без него ты не справишься.

Он замолчал, давая мне переварить. В домике стало совсем тихо, только свеча потрескивала да ветер шуршал за мутным окошком.

— Понимаешь? — продолжил он тихо. — Он не может заставить тебя подписать контракт. У него нет на это права. Он может только предложить. Искусить. Запугать. Внушить, что ты проклята, что всё пропало, что Бог тебя оставил. А когда ты в это веришь — ты уже в его руках, даже без подписи. Потому что страх и отчаяние — это дверь, через которую он входит.

— Но я же не верила... — пробормотала я. — Я не верила ни в Бога, ни в чёрта. Я вообще ни во что не верила.

— Вот именно, — старец грустно улыбнулся. — Ты ни во что не верила. А когда человек ни во что не верит, он верит во что угодно. В проклятия, в сглазы, в карму, в гороскопы, в контракты с дьяволом. Потому что пустота должна быть чем-то заполнена. Он это знает. Он пришёл к тебе не как демон с рогами — ты бы его послала. Он пришёл как элегантный мужчина в пальто, с умными разговорами, с предложением «помощи». И ты чуть не купилась. Потому что тебе было страшно и одиноко, а он оказался единственным, кто тебя «услышал».

Я сидела, глядя на свои руки, сложенные на коленях. В голове всё перемешалось. С одной стороны, слова старца звучали просто и понятно, как таблица умножения. С другой — где-то глубоко внутри ещё теплился страх: а вдруг он ошибается? Вдруг проклятие всё-таки есть?

— А контракт? — спросила я. — Зачем ему контракт, если он и так может мной манипулировать?

— Контракт, — старец усмехнулся, — это фиксация твоего согласия. Пока ты не подписала, ты ещё можешь передумать, можешь бороться, можешь обратиться к Богу. А подпишешь — и сама отдашь ему то, что он и так хочет получить: твою волю. Твою душу. Не в смысле «продажи», как в сказках, а в смысле добровольного отказа от свободы. Ты скажешь: «Я сама не справлюсь, делай со мной что хочешь». И он сделает.

Он наклонился вперёд и взял меня за руку. Ладонь у него была сухая, тёплая, шершавая от многолетней работы.

— Послушай меня, Анна, внимательно. У него нет над тобой власти. Никакой. Ты не проклята. Ты просто запуталась. Твои друзья не отвернулись — у них свои жизни. Твой парень ушёл не потому что бес попутал, а потому что он слабый человек. Работу ты потеряла, потому что перестала с ней справляться от горя. Это всё — обычная жизнь. Трудная, горькая, но обычная. А он пришёл и сказал: «Это проклятие, давай я помогу». И ты поверила, потому что так проще, чем признать, что жизнь иногда просто бьёт, и с этим надо жить.

Я почувствовала, как по щеке ползёт слеза. Я даже не заметила, когда начала плакать.

— И что мне теперь делать? — прошептала я.

— Жить, — просто ответил старец. — Просто жить. И молиться. Не заклинания читать, не экзорцизмы ждать. Просто говорить Богу: «Господи, помилуй». Даже если не веришь до конца. Даже если кажется, что не слышит. Он слышит. А ещё — перестань бояться. Страх — это его еда. Пока ты боишься, он рядом. Как только перестаёшь — он уходит, потому что ему с тобой неинтересно.

Он отпустил мою руку и встал. Подошёл к аналою, взял старенькую епитрахиль и накинул себе на плечи.

— Я поисповедую тебя сейчас, — сказал он. — Не потому что ты великая грешница, а потому что тебе нужно скинуть этот груз. Расскажи всё, что на душе. Не про платок, не про Вергилия. Про себя. Про то, что болит.

И я рассказала. Впервые за много лет — честно. Про то, как завидовала Лере, у которой есть семья. Про то, как боялась остаться одна и цеплялась за Кирилла, хотя давно понимала, что он чужой. Про то, как ненавидела свою работу, но держалась за неё, потому что страшно было что-то менять. Про то, как не верила в Бога, но в глубине души ждала чуда. Про страх смерти, про страх жизни, про ощущение пустоты внутри, которое всегда было со мной, сколько себя помню.

Старец слушал молча, иногда кивая. Когда я замолчала, он накрыл мою голову епитрахилью и прочитал разрешительную молитву. Голос его звучал тихо и монотонно, но каждое слово отдавалось где-то внутри, как будто кто-то развязывал тугие узлы, которые я носила в себе годами.

Потом он причастил меня. Достал из простого деревянного ковчежца маленькую частицу, поднёс к моим губам.

— Тело Христово приими, — прошептал он.

Я проглотила, и впервые за долгое время внутри что-то дрогнуло. Не мистический свет, не голос с небес. Просто вдруг стало легче дышать. Как будто с плеч сняли бетонную плиту, которую я таскала так долго, что уже привыкла к её тяжести и считала частью себя.

Я вышла из кельи на подкашивающихся ногах. На улице уже смеркалось, но небо над скитом вдруг показалось мне не серым и унылым, а каким-то глубоким, торжественным, как купол огромного храма. Воздух пах дымом, хвоей и чем-то ещё — чистотой, что ли.

Бабушка ждала меня у ворот, кутаясь в старенький платок. Увидев моё лицо, она ничего не спросила. Только перекрестила и обняла крепко-крепко.

— Ну что? — спросила она наконец, когда мы уже шли по лесной тропинке обратно к дороге.

— Он сказал, что проклятия нет, — ответила я, и голос мой звучал как-то по-новому, легче. — Сказал, что всё это — обычная жизнь, только я сама себе напридумывала страхов. А тот, с моста — он просто пользуется этим. Врёт. И пока я ему не поверю, он ничего не может.

Бабушка кивнула, будто ничего другого и не ожидала.

— А я тебе что говорила? Бог не выдаст. Поехали домой, внучка. Будем жить дальше.

Мы шли через лес, и впервые за долгое время я не чувствовала себя загнанной в угол. Не чувствовала себя жертвой обстоятельств или игрушкой тёмных сил. Просто человеком, у которого впереди куча проблем, но который почему-то верит, что справится.

Контракт всё ещё лежал в сумке. Но теперь он казался мне не страшным, а каким-то жалким. Просто бумажка с красивыми буквами. Завтра я её сожгу, подумала я. Или порву. Или просто выброшу. Она больше не имеет надо мной власти.

Я глубоко вдохнула холодный ноябрьский воздух и улыбнулась. Впервые за много недель.

Дорога домой заняла почти сутки. Мы с бабушкой ехали в плацкарте, пили чай из общего титана, жевали сушки и почти не разговаривали. Я смотрела в окно на проплывающие леса и полустанки, и внутри было странное, непривычное спокойствие. Не радость, не эйфория — до этого было далеко. Скорее, ощущение, что с меня сняли тяжёлый рюкзак, который я таскала так долго, что забыла, каково это — ходить с прямой спиной.

Бабушка дремала на нижней полке, укрывшись моей курткой. Лицо у неё было умиротворённое, как у ребёнка. Я смотрела на неё и думала о том, сколько же в ней сил. Пожилой человек, с больным сердцем, с кучей своих болячек, а сорвалась со мной за тридевять земель, потратила последние деньги, даже не задумываясь. Просто потому что я — её внучка, и ей не всё равно.

— Спасибо, ба, — прошептала я, хотя она не слышала.

Она приоткрыла один глаз и улыбнулась:

— Чего шепчешь? Спи давай. Завтра дома будем.

Дома мы оказались только к вечеру следующего дня. Квартира встретила нас привычным запахом — немного пыли, немного старой мебели, герань на подоконнике. Кошка, которую я оставляла с запасом корма и воды, встретила нас громким возмущённым мяуканьем и требованием немедленной ласки. Я взяла её на руки, зарылась лицом в тёплую шерсть и вдруг почувствовала, как по щекам текут слёзы — не горькие, а какие-то очищающие. Как будто я наконец-то дома. Не просто в квартире, а в своей жизни.

Бабушка хлопотала на кухне, грела суп, резала хлеб. Я смотрела на неё и думала: «Мы справились. Мы правда справились. Теперь всё будет по-другому».

Первая ночь прошла спокойно. Я спала как убитая, без снов, без кошмаров. Вторая — тоже. Я даже начала строить планы: найти новую работу, позвонить Лере и просто поговорить по-человечески, без претензий, без ожиданий. Может, сходить в церковь, как бабушка советовала. Не потому что «надо», а потому что вдруг захотелось.

На третью ночь я проснулась от резкой боли в животе.

Сначала подумала — отравление. Вчерашний бабушкин борщ? Нет, бабушка готовила всегда идеально, у неё всё было свежее. Может, нервное. Я повернулась на бок, поджала колени к груди, но боль не утихала — тупая, ноющая, скручивающая внутренности в тугой узел.

— Чёрт, — прошептала я и села на кровати.

Часы на телефоне показывали 03:17. За окном — глухая ноябрьская ночь, ни огонька, только ветер завывает в вентиляции. Я нашарила тапки и, стараясь не шуметь, чтобы не разбудить бабушку, пошла на кухню. В аптечке должны быть таблетки — но-шпа или что-то такое.

В коридоре было темно, но из кухни пробивалась узкая полоска света. Странно. Я точно выключала везде свет перед сном. Может, бабушка тоже не спит, чай пьёт? Сердце у неё иногда пошаливало, бывало, что она просыпалась среди ночи и сидела на кухне с кружкой тёплой воды.

Я толкнула дверь и замерла на пороге.