Егор Конюшенко – Коллекция личных кошмаров. Том I (страница 8)

Он не обиделся. Даже бровью не повёл. Только улыбнулся чуть шире, и в этой улыбке промелькнуло что-то похожее на одобрение.

— Я же сказал: зовите меня Вергилием. А рога... — он провёл рукой по волосам, откидывая чёлку назад, — у меня их нет. По крайней мере, в этой комплектации. Послушайте, Анна. Вы умная девушка. Вы не верите в Бога, не верите в чёрта. Так какая вам разница, кто я? Если я сумасшедший — вам ничего не грозит, кроме забавной истории для будущих посиделок. Если же я говорю правду... что вы теряете?

Он обвёл рукой пространство вокруг нас: тёмную реку, серое небо, мокрый асфальт, редкие огни фар на набережной.

— Посмотрите на свою жизнь. Вы на дне. Ниже некуда. Работы нет, парня нет, друзей нет, даже случайная тётка в метро и та вас пнула. Бог, в которого вы не верите, вам не помогает. Ангелы-хранители, судя по всему, ушли на обеденный перерыв. А я предлагаю реальный выход. Один росчерк пера. Ну, не пера — иглы. Кровь — это просто чернила, Анна. Символ серьёзности намерений. Вроде печати у нотариуса.

Я слушала его, и где-то в глубине души мне становилось жутко. Не от его слов, а от того, что в них была правда. Мне действительно нечего было терять. Я действительно была на дне. И этот странный человек в чёрном пальто был единственным, кто говорил со мной по-человечески за последние недели. Единственным, кому было не плевать.

Но инстинкт самосохранения — или что там от него осталось — взбрыкнул в последний раз.

— Это бред, — сказала я твёрдо, качая головой. — Вы сумасшедший. Или мошенник. Или и то, и другое. Я не буду ничего подписывать. Убирайтесь.

Он вздохнул — не разочарованно, а скорее понимающе. Как учитель, который видит, что ученица не готова к сложному материалу, но знает, что она ещё вернётся.

— Что ж, ваше право, — он положил лист на широкое бетонное ограждение моста, придавив сверху маленьким камешком, чтобы не унесло ветром. — Я оставлю это здесь. Прочитаете на досуге. Или не прочитаете. Как знаете.

Он застегнул пальто, поправил воротник и посмотрел на меня долгим, спокойным взглядом.

— Только одно, Анна. Когда — не если, а когда — вы решите, что я был прав, не звоните по старым номерам. У меня их нет. Просто возьмите контракт. Он сам вас найдёт, если понадобится.

Он развернулся и пошёл прочь по мосту, в сторону тусклых фонарей и редких машин. Его шаги были почти беззвучными на мокром асфальте. Чёрное пальто сливалось с сумерками, и через несколько секунд я уже не могла сказать, где заканчивается его фигура и начинается тень.

Я осталась одна. Ветер трепал мои волосы, пробирал до дрожи. На бетонном ограждении лежал лист бумаги, и камешек на нём подрагивал от порывов.

Я не помню, сколько простояла так. Минуту? Пять? Десять? Мысли метались в голове как испуганные птицы. «Уйти. Просто уйти. Забыть. Это розыгрыш. Это бред. Это...»

А потом я вдруг рванулась вперёд, схватила лист с ограждения, смяла его в кулаке и, не глядя по сторонам, побежала. Сама не знаю куда. Просто прочь с этого моста. Каблуки сапог стучали по асфальту, дыхание сбивалось, в боку кололо. Я бежала, сжимая в руке плотную бумагу, чувствуя, как её края врезаются в ладонь.

В метро я забилась в угол вагона, стараясь ни на кого не смотреть. Люди вокруг читали что-то в телефонах, дремали, слушали музыку в наушниках. Обычные люди с обычной жизнью. А я сидела, вцепившись в сумку, в которой лежал смятый контракт от человека, назвавшегося именем проводника в ад.

Дома я заперла дверь на все замки, проверила окна, задёрнула шторы. Кошка вышла в коридор, потянулась и вопросительно мяукнула. Я не обратила на неё внимания. Прошла на кухню, бросила смятый лист на стол и уставилась на него.

Бумага была странной. Слишком плотная, слишком гладкая, с едва заметным перламутровым отливом, который проступал, если смотреть под углом. Буквы вились по листу как змеи, сплетаясь в узоры, которые хотелось разглядывать и от которых одновременно становилось не по себе. Я не понимала языка — это была не кириллица и не латиница, а что-то древнее, незнакомое. Но внизу, в уголке, мелким, но чётким шрифтом было напечатано по-русски: «Поставить подпись кровью в присутствии Предъявителя».

Я сидела и смотрела на этот лист до тех пор, пока за окном не начал сереть рассвет.

Бабушка жила в Подмосковье, в маленьком городке, который все называли не иначе как «дыра». На самом деле это был обычный советский военный городок, переживший расцвет в восьмидесятые и тихо умиравший с тех пор. Пятиэтажки из серого кирпича, ржавые качели во дворе, старый гастроном с вечно пьяным грузчиком у входа. Но бабушкина квартира была островком уюта в этом море уныния: вышитые салфетки на телевизоре, герань на подоконнике, запах пирожков с капустой и «Красной Москвы» — духов, которыми она пользовалась последние сорок лет и которые я с детства ассоциировала с абсолютной защищённостью.

Я не стала звонить заранее. Просто села в электричку с Курского вокзала и через полтора часа уже стояла у знакомой обшарпанной двери, обитой дерматином. Кнопка звонка западала, пришлось нажать дважды. За дверью послышались шаркающие шаги, щёлкнул замок, и на пороге появилась Лидия Петровна.

— Анютка? — она прищурилась, поправляя очки. — Ты чего без звонка? Случилось что?

— Случилось, ба, — выдохнула я и вдруг, сама того не ожидая, разревелась прямо на пороге, уткнувшись в её тёплое плечо, пахнущее пирожками и старостью.

Бабушка ничего не стала спрашивать. Просто обняла меня сухими, но сильными руками и завела в квартиру, приговаривая: «Тихо, тихо, разберёмся. Иди руки мой, я чай поставлю».

Через пятнадцать минут мы сидели на кухне. Передо мной дымилась кружка с чаем, в вазочке лежали бабушкины фирменные коржики, которые она пекла по рецепту, выученному ещё в техникуме общепита в пятьдесят каком-то году. Я рассказывала. Всё подряд, сбивчиво, начиная с дурацкой поездки в пионерлагерь и заканчивая вчерашней встречей на мосту. Бабушка слушала молча, не перебивая. Только ложка в её стакане с чаем позвякивала ритмично, как метроном.

Когда я закончила и замолчала, глядя на остывший чай, она долго сидела неподвижно. Потом сняла очки, протёрла их краем фартука и водрузила обратно на нос.

— Покажи, — сказала она негромко.

Я достала из сумки смятый лист плотной бумаги и протянула ей. Бабушка взяла его осторожно, двумя пальцами, будто боялась обжечься. Поднесла к глазам, повертела, всматриваясь в витиеватые буквы. Её лицо, обычно доброе и немного рассеянное, вдруг стало жёстким и собранным. Таким я видела его только однажды — когда хоронили деда.

— Господи Иисусе, — прошептала она и положила лист на стол, придавив солонкой, будто опасаясь, что он улетит. — Это ж... Нюта, ты понимаешь, что это такое?

— Контракт какой-то, — пробормотала я. — Псих в пальто дал. Я не подписывала, ба, честно.

— И слава Богу, что не подписывала, — она перекрестилась мелкими, быстрыми движениями. — Это, внучка, не просто бумажка. Это подступ. Он тебя не проклял, он тебя запугал. Загнал в угол и подсунул договор. Старая песня, старая как мир.

Я смотрела на неё, чувствуя, как внутри всё холодеет.

— Баб, ты правда веришь, что это... что он...

— А кто ж ещё, — отрезала она. — Ты сама-то как думаешь? Человек на мосту, в ноябре, с контрактом, который кровью подписывать надо. И имя выбрал — Вергилий. Это ж надо додуматься. Проводник в ад. Красиво живёт, ничего не скажешь.

Она встала, подошла к старому серванту, где за стеклом стояли фотографии родных и пара иконок, и вытащила оттуда маленькую жестяную коробочку из-под леденцов. Открыла её — внутри лежали деньги. Сложенные аккуратно, купюра к купюре, перетянутые аптечной резинкой.

— Это моя заначка, — сказала она просто. — На чёрный день. Я думала, он наступит, когда трубы потекут или когда мне операцию какую делать придётся. А он, видишь, какой оказался.

— Ба, ты чего? — я замотала головой. — Не надо, это твои деньги. Мы что-нибудь придумаем, может, в церковь сходим...

— В церковь, — повторила она с усмешкой. — Ты, Нюта, в Бога-то не веришь, а в церковь идти собралась. Нет, тут попроще надо. Тут человек нужен, который в этих делах понимает. Старец один есть, Варсонофий. Под Псковом, в скиту живёт. Я про него давно слышала, ещё от матушки Антонины, Царствие ей Небесное. Говорят, видит он то, что другим не видно. И беса от человека отличить может. К нему поедем.

— Под Псков? — я представила себе расстояние. — Ба, это ж далеко. И ты... ты не молодая уже, сердце у тебя...

— А что сердце? — она выпрямилась, став вдруг выше ростом. — Сердце у меня для тебя болит, а не для себя. Если ты думаешь, что я буду сидеть тут и смотреть, как моя внучка с нечистым контракты подписывает, то ты меня плохо знаешь, Анна Сергеевна. Собирайся. Вещей много не бери, там не гостиница.

Я хотела возразить, но поняла, что спорить бесполезно. Когда бабушка принимала решение, она становилась похожа на маленький танк — несокрушимый и упрямый.

Мы выехали на следующее утро. Сначала электричка до Москвы, потом пересадка на Ленинградский вокзал, потом шесть часов в плацкарте до Пскова. Вагон был старый, с жёлтыми занавесками и запахом жжёной проводницкой еды. За окном проплывали серые подмосковные дачи, потом леса, потом болота, потом снова леса. Я сидела у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрела на этот бесконечный, унылый пейзаж.