Егор Конюшенко – Коллекция личных кошмаров. Том I (страница 7)

Я села за компьютер и уставилась в экран. Буквы расплывались. Цифры путались. Я пыталась составить предложение, но мысли разбегались. Вместо цифр я видела лицо Кирилла, спокойно насыпающего кофе. Вместо названий товаров — розовую помаду на кружке.

На следующий день я перепутала файлы и отправила клиенту старую версию договора с неактуальными ценами. Клиент позвонил Борису Ефимовичу и устроил скандал. Меня вызвали в кабинет.

— Анна, — начал он, и я заметила, что он не предлагает мне сесть, — я вас предупреждал. Вы ценный сотрудник, но в таком состоянии вы не просто бесполезны, вы вредны. Либо вы берёте себя в руки, либо пишите заявление по собственному. Я даю вам два дня подумать.

Я думала не два дня. Я думала одну минуту. Прямо там, в его кабинете, под тиканье настенных часов и шум кондиционера.

— Я напишу сейчас, — сказала я.

Он поджал губы и подвинул мне лист бумаги.

Я написала заявление ровным почерком, стараясь не смотреть по сторонам. Потом собрала вещи со стола: кружку с котятами, кактус, который мне подарила Лера на восьмое марта, упаковку влажных салфеток. Сложила в пакет. Никто из коллег не подошёл попрощаться. Кто-то сделал вид, что занят, кто-то просто не заметил. Я вышла из офиса в последний раз и вдохнула сырой октябрьский воздух.

Дома я села на диван и не вставала два дня. Ела хлеб с маслом, пила чай, смотрела в стену. Кошка ходила вокруг и мяукала, я механически насыпала ей корм. Телефон молчал. Лера не писала. Стас выкладывал сториз с пляжа. Кирилл, наверное, уже обживался с Машей Кротовой в своей сталинке. Бабушка была далеко, в Подмосковье, я не хотела её беспокоить своими проблемами.

На третий день я заставила себя выйти на улицу. Просто чтобы не сойти с ума в четырёх стенах. Поехала в центр, бесцельно бродила по Тверской, потом спустилась в метро. Люди вокруг спешили, толкались, куда-то ехали. У них были дела, планы, жизнь. А у меня — ничего.

В вагоне какая-то тётка с огромной клетчатой сумкой наехала мне на ногу тележкой. Было больно, я вскрикнула и отшатнулась.

— Смотреть надо, куда прёшь! — рявкнула она вместо извинений и отвернулась.

Я смотрела на её красное, злое лицо, и вдруг что-то внутри меня оборвалось. Не от боли в ноге. От несправедливости. От того, что весь мир как будто сговорился и решил меня добить. Сначала друзья, потом Кирилл, потом работа, теперь даже случайные прохожие.

Я вышла на ближайшей станции. Не помню, как называется. Какая-то набережная, серое небо, серый асфальт, серая вода внизу. Я пошла к мосту. Не было никакого плана, никакого «сейчас я это сделаю». Было только желание, чтобы всё это закончилось. Чтобы выключили звук. Чтобы не чувствовать эту тупую, ноющую боль в груди, которая не проходила уже несколько недель.

Я остановилась у перил и посмотрела вниз. Вода была тёмной, маслянистой, с редкими бликами от фонарей. Где-то далеко гудели машины, кричали чайки, стучали колёса электрички. Но здесь, на мосту, было тихо. Почти мирно.

«Там хотя бы тихо», — подумала я и положила руки на холодный металл перил. Они были мокрыми от недавнего дождя. Капли стекали по ржавым болтам, как слёзы.

Я глубоко вдохнула и зажмурилась.

— Не советую, — раздался спокойный мужской голос совсем рядом. — Вода грязная. И холодная. Неэстетично получится.

Я вздрогнула и открыла глаза. В двух шагах от меня стоял мужчина в длинном чёрном пальто. Высокий, красивый, с тёмными волосами и странной, почти дружелюбной улыбкой. Он смотрел не на меня, а на воду, как будто мы вместе пришли полюбоваться пейзажем.

— Вы кто? — мой голос прозвучал хрипло.

— Можно сказать, прохожий. А можно — Вергилий. Выбирайте, что вам больше нравится.

Я смотрела на него и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. То ли от страха, то ли от того, что кто-то всё-таки заметил меня на этом чёртовом мосту.

Ветер на мосту пробирал до костей. Он задувал под воротник моего тонкого пуховика, трепал волосы, заставлял слезиться глаза. Или, может, глаза слезились не от ветра. Я не знала точно. Всё вокруг казалось нереальным, будто я смотрела кино про чью-то чужую жизнь и случайно застряла в кадре.

Мужчина в чёрном пальто стоял, опершись локтями о перила, и смотрел на тёмную воду. Он не торопился. Казалось, у него впереди целая вечность.

— Красиво здесь, — сказал он задумчиво, не поворачивая головы. — Москва-река в ноябре. Особый колорит. Промышленный романтизм с нотками бензина и разбитых надежд. Бродский бы оценил.

Я молчала, вцепившись пальцами в холодный металл перил. Сердце колотилось где-то в горле, дышать было трудно. Присутствие чужого человека одновременно раздражало и странным образом удерживало. Если бы он ушёл, я, наверное, снова осталась бы наедине со своими мыслями. А это было страшнее всего.

— Вы кто? — повторила я, и голос прозвучал сипло, как после долгой простуды. — Что вам нужно?

Он наконец повернулся ко мне. У него было странное лицо — красивое, но какое-то слишком правильное, будто нарисованное. Тёмные волосы падали на лоб небрежно, но в этой небрежности чувствовался расчёт. Глаза — не поймёшь какого цвета, то ли серые, то ли зеленоватые, менялись в зависимости от того, как падал свет фонаря. И улыбка. Спокойная, почти дружелюбная, но с каким-то скрытым знанием, будто он понимал про меня что-то, чего я сама о себе не знала.

— Меня зовут... — он сделал крошечную паузу, будто припоминая, — Вергилий. Можете считать это псевдонимом. Сценическим именем. Я провожатый. Потерянным душам помогаю ориентироваться на местности.

— Вергилий? — я нервно хохотнула. — Как у Данте? Типа, «Божественная комедия»? Вы меня в ад поведёте?

— Ну зачем же сразу в ад, — он мягко улыбнулся. — Просто спрошу, что случилось. Люди просто так на мостах не стоят в промозглый ноябрьский вечер. Особенно с таким выражением лица, как у вас. Как будто вы объявление о продаже души читали и нашли там мелкий шрифт.

Я хотела ответить что-то резкое, послать его куда подальше и уйти. Но вместо этого из меня вдруг полились слова. Без остановки, без цензуры, без попытки выглядеть лучше или умнее. Просто открылся какой-то кран внутри, и всё, что копилось неделями, хлынуло наружу.

— Всё случилось, — выпалила я, чувствуя, как дрожит голос. — Вся моя жизнь случилась. Вы даже не представляете. Это как... как будто меня кто-то проклял. По-настоящему. Мы ездили за город, нашли какой-то дурацкий крест в овраге с чёрным платком, Стас нацепил его на меня ради шутки, и с тех пор всё пошло под откос. Друзья исчезли, парень изменил с какой-то серой мышью, с работы уволили, бабушка далеко, и я сижу одна в пустой квартире с котом и понимаю, что никому не нужна. Вообще никому. Я даже не знаю, зачем вам это рассказываю. Вы, наверное, думаете, что я сумасшедшая.

Он слушал, не перебивая. Только чуть склонил голову набок, как внимательный врач на приёме. Когда я замолчала, он выдержал паузу — ровно столько, сколько нужно, чтобы мои слова повисли в воздухе и осели.

— Платок с молитвой, — произнёс он задумчиво. — Серебряное шитьё. Схимнический убор, если я правильно понимаю. Такие вещи просто так на крестах не висят. Вы взяли то, что вам не принадлежало. Примерили чужую судьбу. А такие примерки даром не проходят.

Я уставилась на него, пытаясь понять, шутит он или говорит серьёзно. Лицо оставалось спокойным, даже участливым.

— Вы что, серьёзно? — я снова нервно хохотнула. — Вы хотите сказать, что из-за какой-то тряпки из оврага моя жизнь развалилась? Это бред. Так не бывает.

— А как бывает? — он пожал плечами. — Ваш парень ушёл к другой. Почему? Потому что вы стали мнительной, дёрганой, тяжёлой. А почему вы стали такой? Потому что друзья исчезли, и вы остались в одиночестве. А почему они исчезли? У них нашлись дела, заботы, причины. И всё это случилось ровно после того, как вы прикоснулись к вещи, которая несёт на себе груз чужой судьбы. Совпадение? Возможно. А возможно, и нет.

Я молчала, переваривая. В его словах была какая-то жуткая, искажённая логика. Та самая, которой так не хватало в моей развалившейся жизни.

— И что теперь? — спросила я тихо. — Если это проклятие, его можно снять? Пойти в церковь, поставить свечку, исповедаться?

— Можно, — он кивнул. — Но есть способ проще. Быстрее. И надёжнее.

Он сунул руку во внутренний карман пальто и достал сложенный лист бумаги. Плотная, почти картонная, кремового оттенка, с неровными, будто ручной работы краями. Он развернул его и показал мне. По листу вился текст, написанный вычурным витиеватым шрифтом — буквицы с завитками, росчерки, вензеля. Я не могла разобрать ни слова, но буквы казались знакомыми, похожими на те, что были вышиты на чёрном платке.

— Что это? — я отшатнулась.

— Документ, — ответил он будничным тоном. — Контракт. Вы подписываете его своей кровью, и проклятие снимается. Взамен — сущий пустяк. Формальность. Вы обязуетесь... скажем так, принять мою помощь в будущем, когда она понадобится. Один звонок. Одна услуга. Ничего сверхъестественного.

Я смотрела на лист, и в голове у меня зашумело. Кровью. Подписать кровью. Это звучало как сценарий третьесортного фильма ужасов, который показывают по кабельному каналу в три часа ночи.

— Вы издеваетесь? — я отступила на шаг, упёрлась спиной в перила. — Кровью? Контракт? Вы кто вообще такой? Дьявол из папье-маше? У вас рога под волосами, а хвост в брюки заправлен?