Егор Конюшенко – Коллекция личных кошмаров. Том I (страница 5)

Сердце ударило в рёбра. Воздух в комнате стал ледяным, хотя батарея грела. Я вцепился в подоконник.

Это была она. Пять-Сорок Семь. Женщина из морга, которая вчера ночью села на каталке и исчезла. Та, чьё прикосновение оставило на моей ладони эту метку.

Она стояла и смотрела. На моё окно. На меня.

Метров двадцать, не больше. Я видел её отчётливо. Как ветер шевелит подол халата и волосы. Как жёлтый свет падает на лицо, освещая скулы и подбородок. Как губы плотно сжаты в тонкую линию.

Но самое страшное — глаза. Я не видел их за волосами, но чувствовал взгляд. Тяжёлый, мутный, белый. Взгляд без зрачков, но видящий меня насквозь.

Сколько мы так простояли — не знаю. Минуту, час, вечность. Я не мог пошевелиться, не мог отвести взгляд. Будто её глаза парализовали меня.

А потом я зажмурился. Это вышло само — как дети зажмуриваются от страха, надеясь, что чудовище исчезнет. Я сжал веки до боли и начал считать. Раз. Два. Три. На счёт «три» я открыл глаза.

Фонарь был пуст.

Жёлтый свет лился на асфальт, тени от веток качались. Но под фонарём никого. Только ветер гнал обрывок газеты. Я выдохнул. Может, показалось? Может, игра света и воображения? Может, мне просто надо отоспаться и забыть эту ночь?

Я почти поверил. А потом посмотрел на оконное стекло. На стекле, с внутренней стороны, был отпечаток. Я не заметил его сразу, потому что смотрел на улицу. Теперь увидел. Тонкий, полупрозрачный, будто вытравленный на заиндевевшем стекле. Отпечаток ладони. Пять пальцев, линии жизни, ума, сердца. Отпечаток был синеватым. Того же цвета, что и метка на моей левой ладони.

Я медленно поднёс левую руку к стеклу. Растопырил пальцы. Приложил ладонь к отпечатку. Они совпали. Идеально. Только зеркально. Моя ладонь легла поверх её следа, и узоры — те самые капиллярные сети, похожие на поцелуй — были отражением друг друга. Левая и правая. Оригинал и негатив. Моя рука и её рука.

Она не просто стояла под фонарём. Она была здесь. Прямо за этим стеклом. Прижималась ладонью с той стороны и смотрела на меня. Когда я зажмурился, она исчезла. Но след остался.

Я отдёрнул руку, будто стекло обожгло. Отпечаток её ладони медленно таял, растворялся, как дыхание на морозе. Через минуту ничего не осталось. Только моё отражение в тёмном окне: бледное лицо, трясущиеся губы, взъерошенные волосы.

И левая ладонь, прижатая к груди, где пульсировала её метка.

Я отошёл от окна, пятясь, пока не упёрся спиной в стену. Сполз на пол, обхватил колени. В комнате тихо, только сердце стучит и ветер воет за окном.

Она приходила. Она нашла меня. Она стоит там, в темноте за светом фонаря. И ждёт.

Чего она ждёт? Когда я выйду? Когда открою окно? Когда впущу её?

Я не знал. Знал только одно: этот поцелуй на моей ладони — не случайность. Это начало чего-то, что я пока не понимал, но уже боялся. За окном зажёгся свет в чужом окне. Жёлтый квадрат упал на асфальт, осветил пустое место под фонарём. Никого. Но я знал: она там. Всегда будет там. Стоять и смотреть. Ждать.

Я закрыл глаза и слушал пульсацию в левой ладони. Тук-тук. Тук-тук. Чужое сердцебиение под моей кожей.

Она пришла за мной. И это свидание я пропустить не смогу...

История №2. Дар пустоты

Навигатор сказал «вы прибыли в пункт назначения», но пункт назначения больше напоминал декорации к фильму про зомби-апокалипсис. Ворота пионерлагеря «Салют» были заварены ржавым швеллером, а в дыру в заборе, про которую читали на форуме «заброшки-маньяки», не пролезал даже Стас, хотя он ради таких вылазок вечно жрал только гречку с кефиром и был плоский, как фанера.

— Гениально, — Лера пнула колесо Денисовой «Шкоды». — Два часа по Калужскому шоссе, и всё ради того, чтобы понюхать крапиву у забора. Чувствую себя героиней передачи «Ревизорро», только без камеры и без надежды на горячий обед.

Денис, как всегда, делал вид, что всё идёт по плану. Он вообще был из тех мужей, которые скорее умрут в лесу с компасом вверх ногами, чем признаются, что заблудились.

— Срежем через овраг, — сказал он бодро, тыкая пальцем в экран смартфона. — Тут километра полтора лесом, и выйдем прямо к трассе. Заодно ноги разомнём.

— Я свои ноги на каблуках разминать не нанималась, — отозвалась я, глядя на свои белые кроссовки, которые после этой поездки явно просились на помойку. Воскресенье, блин. Единственный выходной. И вместо того чтобы валяться в кровати с Кириллом и смотреть тупые ролики на ютубе, я штурмую калужские буераки.

Стас хохотнул и хлопнул меня по плечу своей лапищей:

— Не ссы, Сотникова. Приключения — это лучшее лекарство от скуки. И вообще, ты же менеджер по продажам, должна любить непроходимые места и возражения клиентов.

Овраг начинался внезапно. Сначала просто редкий березняк с папоротником по пояс, а потом земля резко ушла вниз, и мы скатились по глинистому склону, цепляясь за какие-то корявые стволы. Пахло сыростью, прелой прошлогодней листвой и почему-то чуть-чуть гарью, хотя костров поблизости не было. Солнце, которое наверху пекло макушки, здесь, внизу, едва пробивалось сквозь густые кроны, и сразу стало сумрачно и прохладно, как в подвале.

— Слышь, Денис, — Лера с треском выдирала репейник из своих джинсов, — ты уверен, что это тропа? По-моему, тут только ежи с комарами живут.

— Да сто пудов! — отозвался Денис где-то впереди. — О, гляньте, тут вообще цивилизация!

Мы продрались сквозь кусты орешника и вышли на небольшую прогалину. Посередине, как кривой зуб, торчал холмик. Не просто бугор земли, а явно рукотворный, обложенный по кругу замшелыми камнями. А над ним возвышался покосившийся деревянный крест. Доски посерели от времени и дождей, одна перекладина грозилась вот-вот отвалиться. У подножия лежала горстка засохших полевых цветов, превратившихся в труху.

Но самое интересное было на кресте. На перекладине висел чёрный платок. Не какая-то грязная тряпка, а довольно добротный, плотный шёлк или что-то вроде того, с длинной бахромой. По краю серебрилась вышивка — мелкие, витиеватые буквы, похожие на церковнославянскую вязь. Ветра в овраге почти не было, но платок чуть заметно колыхался, будто дышал.

— Ни хрена себе экспонат, — присвистнул Стас. — Прямо из музея «Булгаковский дом». Могилка неизвестного сталкера?

Я подошла ближе. Честно говоря, мне стало немного не по себе. Не от мистики, а от ощущения, что мы вторглись в чьё-то очень личное пространство. Кто-то же сюда приходил, цветы носил, платок этот на крест повязал. Может, бабка какая из соседней деревни по мужу убивается.

Стас тем временем, недолго думая, сдёрнул платок с креста. Послышался тихий треск старой древесины.

— Стас, положи, — поморщилась Лера. — Фу, он, наверное, пыльный и в пауках.

— Да ладно тебе, чистый, — он встряхнул платок в воздухе, и по поляне поплыл слабый, почти неуловимый запах. Не тлена, а чего-то сухого, пряного и сладковатого. Ладан? Нафталин? У бабушки в шкафу так пахло старыми пальто, которые она перекладывала от моли.

Стас повернулся ко мне, и его глаза озорно блеснули.

— Анют, иди сюда. Тебе чёрный к лицу.

— Отвали, — я отмахнулась, но он уже шагнул ко мне и, пока я пискнула от неожиданности, накинул мне платок на голову, аккуратно прикрыв лоб и волосы. Ткань оказалась на удивление мягкой и тёплой, даже слишком тёплой для вещи, висевшей в сыром овраге.

— Во! — загоготал Стас. — Мать Фотиния! Монашка-расстрига! Стой, не дёргайся, дай сфоткать, это ж хит будет.

Лера прыснула. Даже Денис оторвался от навигатора и заулыбался.

— И правда, Нют, тебе идёт. Такое скорбное, но благородное лицо. Как у княжны Таракановой на картине.

Я хотела разозлиться, но вместо этого сама засмеялась. Дурацкая ситуация. Стою в калужском овраге, как идиотка, в чёрном вдовьем платке с непонятными буковками, а друзья ржут.

— Ладно, снимайте своё кино, режиссёры, — я театрально сложила руки на груди, опустила уголки губ и уставилась в одну точку, изображая вселенскую печаль.

Лера навела на меня свой айфон. Вспышка резанула по глазам.

— Шикарно! Ещё один, с улыбкой!

Я приподняла уголки губ, но улыбка вышла какой-то кривоватой. Платок вдруг показался невыносимо душным и колючим, хотя секунду назад был мягким. Мне захотелось его сорвать.

— Всё, хватит с меня, — я стянула платок с головы, чувствуя, как волосы наэлектризовались и прилипли к щекам. — Верните экспонат на место, а то привидение местного попа будет нам являться по ночам и требовать сатисфакции.

Стас забрал у меня платок, небрежно скомкал и швырнул обратно на крест. Ткань повисла криво, закрыв собой выцветшие буквы.

— Не привидение, а схимница какая-нибудь, — авторитетно заявил он. — Я видос смотрел, это монашеский плат такой. Типа, они в нём умирают.

— Тем более, положи красиво, — я поправила платок, чтобы он висел ровно. Мелькнула мысль: «Надо бы перекреститься, что ли». Но я не перекрестилась. Подумала, что это глупо. Я вообще в Бога не верила, а уж тем более в святость каких-то тряпок в лесу. Обычная деревенская экзотика.

— Пошлите уже, а то скоро стемнеет, — поторопила Лера. — У меня ещё курица в духовке маринуется. Денис, ты уверен, что твоя тропа войны выведет нас к людям?

Денис к этому моменту уже исчез за деревьями, и его голос донёсся откуда-то снизу:

— Да тут ручей! Перепрыгиваем и выходим на пригорок!