Егор Конюшенко – Коллекция личных кошмаров. Том I (страница 4)

— Горелов, выйди-ка в коридор. Поговорить надо.

Сердце ёкнуло. Я пошёл за ним. В коридоре Рябов остановился, достал сигареты, предложил мне. Я отказался. Он закурил, выпустил дым в потолок.

— Слушай сюда, студент, — сказал он тихо. — Я не знаю, что у тебя там на самом деле было. Может, уснул, а тело спёрли. Может, сам продал — мне пофиг. Труп неопознанный, висяк глухой. Но есть нюанс.

Он затянулся и посмотрел мне в глаза.

— Твоя версия про «стало плохо» и «задремал» для протокола сойдёт. Но если кому-то начнёшь рассказывать про мертвецов, которые ходят и глаза открывают — у тебя будут проблемы. С психиатрами. Понял?

Я кивнул.

— Вот и молодец, — он хлопнул меня по плечу. — Держи язык за зубами, доучивайся. А эту ночь забудь. В морге и здоровые мужики иногда такое видят, что потом водкой заливают.

Он развернулся и пошёл обратно, бросив через плечо:

— Борису Ильичу спасибо скажи. Без него я бы тебя по всей форме допрашивал. Считай, легко отделался.

Я остался в коридоре один. Прислонился к стене, закрыл глаза. Легко отделался. Меня обвинили в халатности, а может, и в краже, пригрозили психушкой и велели забыть самую страшную ночь в жизни. И это называется «легко».

Я открыл глаза и посмотрел на левую ладонь. На свету было видно, как под кожей разбегаются тонкие синие ниточки. Они складывались в узор, похожий на отпечаток губ. Будто кто-то поцеловал ладонь изнутри.

Полицейские ушли через полчаса, забрав мои лживые показания. Борис Ильич вернулся в секционную, где я всё ещё стоял у пустой каталки.

— Свободен до завтра, Горелов, — бросил он. — Иди в общагу, отоспись. Завтра к восьми. И без фокусов.

— Борис Ильич... — начал я, но он перебил:

— Иди уже. Что бы тебе ни померещилось — оно осталось в этой ночи. Утро всё меняет.

Я не стал спорить. Вышел в коридор, толкнул входную дверь и вышел на улицу.

Утро действительно изменило всё. Солнце поднималось над крышами, свет был бледный, жёлтый. Воздух морозный, пахло листвой и зимой. Обычный ноябрьский рассвет.

Но для меня этот рассвет был другим. Потому что я знал: то, что случилось ночью, не закончилось. Оно только началось. И утро ничего не изменит.

Я сунул горящую ладонь глубже в карман и пошёл к общаге, стараясь не оглядываться на серое здание морга за спиной. Но кожей чувствовал: оттуда, из тёмных окон третьей секционной, кто-то смотрит мне вслед.

Кто-то с тёмными волосами и царапиной на лбу.

Кто-то, кого больше нет на каталке.

Общага встретила меня запахом подгоревшей гречки и гулким эхом шагов в пустом вестибюле. Вахтёрша, баба Зина — старая, с лицом печёного яблока и папиросой в зубах — даже не подняла головы от вязания. Только буркнула что-то, когда я проходил мимо.

Я поднялся на третий этаж по скрипучей лестнице, стараясь не смотреть в тёмные окна. Ключ долго не попадал в замок — пальцы всё ещё дрожали.

Комната была маленькая, на двоих, но сосед Витька ещё с вечера уехал к родителям. Это к лучшему. Сейчас я не вынес бы расспросов.

Я рухнул на кровать, не раздеваясь. Пружины скрипнули. В голове шумело, перед глазами стояла пустая каталка, скомканная простыня и открытая дверца холодильника. И шаги — мягкие, шлёпающие по кафелю.

Левая ладонь горела. Я уже почти привык к этому за ночь. Но сейчас, в тишине, жжение усилилось. Будто к коже приложили лёд с крапивой — и холодно, и обжигает.

Я поднёс руку к лицу и посмотрел на ладонь.

И похолодел. Мои подозрения оправдались. Посиневшие капилляры складывались в рисунок. В центре ладони, где я коснулся её руки, синие ниточки сплетались в вытянутый овал. А вокруг расходились тонкие линии, похожие на отпечаток губ.

Это был след от поцелуя.

Я смотрел на ладонь и чувствовал тошноту. Это не ожог. Не аллергия. Не совпадение. Слишком чёткий рисунок. Слишком осмысленный.

Она оставила на мне метку.

Я вскочил и бросился к умывальнику. Холодная ржавая вода потекла из крана. Я сунул ладонь под струю и начал тереть. Мыло. Ещё мыло. Жёсткая мочалка.

Бесполезно.

Синие линии не бледнели. Они становились только ярче. Будто насмехались.

Тогда я схватил флакон спирта — медицинского, девяносто шесть процентов. Плеснул на ватку и прижал к ладони.

Боль.

Острая, обжигающая, пронзила руку до локтя. Я зашипел, но не убрал ватку. Пусть жжёт. Пусть выжжет эту метку.

Когда я отдёрнул руку, мне захотелось заорать.

Узор стал ярче. Спирт будто проявил его, как фотографию. Теперь я видел каждую чёрточку. Это был не просто отпечаток. Это был портрет поцелуя — впившегося в кожу изнутри.

Я сел на край ванны и уставился на руку. В голове было пусто.

Что это значит? Почему она оставила метку на мне? Зачем?

Я вспомнил её лицо в красном свете. Спокойное, почти красивое. Тёмные волосы на подушке. Царапина на лбу. И полуулыбка — будто она знала что-то, чего не знал я. Будто ждала.

«Ты коснулся её руки, и она открыла глаза, — прошептал внутренний голос. — Ты разбудил её. Теперь она идёт за тобой».

Я замотал головой. Нет. Это усталость и нервы. Надо просто поспать.

Я вышел из ванной, задёрнул шторы. В комнате стало сумрачно, и в этом сумраке узор на ладони слабо светился. Я лёг на кровать и укрылся с головой.

Спать. Просто спать.

Проснулся я оттого, что в комнате было почти темно. За окном догорал закат — узкая оранжевая полоса над крышами. Часы показывали начало шестого. Я проспал весь день.

Метка всё так же пульсировала на ладони. Никуда не делась. Я перевернулся на спину и уставился в потолок. Надо было чем-то занять себя до ночи, чтобы не сойти с ума от ожидания.

Я включил чайник, заварил себе растворимый кофе — горький, обжигающий. Сделал пару глотков и вылил остатки в раковину. Есть не хотелось. Пробовал читать конспекты, но буквы расплывались перед глазами. Включил радио — поймал какую-то помеху и тут же выключил. Слишком много шума. Слишком тихо без него.

В коридоре хлопали двери, кто-то смеялся, потом всё стихло. Общага засыпала. Я сидел на кровати, смотрел на тёмное окно и чувствовал, как с каждой минутой растёт напряжение. Будто воздух сгущался.

К полуночи я выключил ночник и попытался уснуть по-настоящему. Лёг, закрыл глаза, начал считать дыхание. Раз. Два. Три.

Сон не шёл. Я лежал в темноте, прижимал к груди левую руку и чувствовал, как метка пульсирует в такт сердцу. Тук-тук. Тук-тук. Будто второе сердце в ладони.

И ещё я чувствовал её.

Не знаю, как объяснить. Слабый запах. Не ландыши, как в морге, а что-то другое. Влажная земля после дождя. Прелая листва. И лёгкий аромат дешёвых цветочных духов.

Она была где-то рядом. Я знал это точно. Она ушла из морга, но не ушла из моей жизни. Метка на ладони — доказательство. Печать, подписанная моей кровью и её ледяным прикосновением.

Я сжал ладонь в кулак.

— Кто ты? — прошептал я в темноту. — Чего ты хочешь?

Ответа не было. Только тиканье будильника и далёкий гул машин. И пульсация метки — ровная, настойчивая.

Я не заметил, как поднялся с кровати и подошёл к окну. Штора была задёрнута, но сквозь щель пробивался жёлтый свет уличного фонаря. Я отдёрнул ткань и выглянул на улицу.

Внизу двор — квадрат асфальта с чахлыми тополями. Напротив старый трёхэтажный дом с облупившейся штукатуркой. А перед ним фонарь. Старый, советский, с ржавым колпаком и тусклой жёлтой лампой. Он горел вполнакала, разливая по асфальту жидкое сияние.

И под ним кто-то стоял.

Сначала я подумал — тень или мотоцикл. Но тени не бывают такими неподвижными. А мотоциклы не носят больничных халатов.

Это была женщина.

Она стояла под фонарём неподвижно, как восковая фигура. Руки опущены, плечи ссутулены, голова поднята. Длинный светло-серый халат висел мешком. Из-под подола выглядывали босые ступни. Волосы тёмные, густые, закрывали лицо почти полностью, виден только лоб.

Лоб, на котором под прядью волос пряталась царапина.