Егор Конюшенко – Коллекция личных кошмаров. Том I (страница 3)

Тихие, мягкие, шлёпающие. Так ходят босиком по холодному кафелю. Шаг. Пауза. Ещё шаг. Звук приближался.

Я замер. Глаза впились в щеколду на двери — тонкую, почти игрушечную. Если та тварь захочет войти, её ничто не остановит.

Шаги остановились. Прямо за дверью.

Я смотрел на ручку, ожидая, что она начнёт поворачиваться. Секунда. Две. Десять. Тишина. Только кровь стучит в висках. А потом раздался звук. Тихий, осторожный скрежет. Будто кто-то водил ногтем по дереву. Медленно, сверху вниз.

Царап-царап-царап.

Я зажал рот рукой, чтобы не закричать. Ноготь царапал дверь с той стороны — тот самый, с облупившимся тёмным лаком. Я узнал этот звук.

Это длилось вечность. Потом стихло. Шаги удалились по коридору.

Остаток ночи я не спал. Сидел, смотрел на дверь и слушал. Иногда казалось, что я слышу её снова — далёкий скрип двери, плеск воды, тихое дыхание за стеной. Но к каморке она больше не подходила.

Когда за маленьким окошком под потолком начало светать, я почувствовал облегчение. Рассвет. Скоро придёт Борис Ильич, и кошмар закончится.

Я услышал, как хлопнула входная дверь. Тяжёлые шаги загремели по коридору — не босые, а грузные, в сапогах. Борис Ильич пришёл.

Я вскочил, открыл щеколду и вылетел в коридор. Патологоанатом стоял у своего кабинета в халате, с кружкой кофе. Увидев моё лицо, он нахмурился.

— Горелов? Ты что, не спал? Выглядишь как покойник. Что случилось?

— Борис Ильич... — голос сорвался. — Там... в третьей секционной... тело. Пропало.

Он посмотрел на меня поверх кружки с недоверием.

— Что значит «пропало»? Ты переложил его, как я велел?

— Я... я не успел. Оно... она... — я запнулся, понимая, как глупо это звучит. — Она села, Борис Ильич. Открыла глаза. Я запер дверь, а когда заглянул — её уже не было.

Патологоанатом медленно поставил кружку и пошёл к третьей секционной. Я поплёлся следом.

Он распахнул дверь и застыл. Я заглянул через его плечо.

В секционной горел яркий свет. Каталка пустая, простыня скомкана. Дверца холодильника открыта, ящик пуст. Тела нет.

Борис Ильич повернулся ко мне. Лицо покраснело, на лбу вздулась вена.

— Горелов... — сказал он тихо, но с угрозой. — Ты совсем с ума сошёл?

— Борис Ильич, я всё объясню...

— Молчать! — рявкнул он. — Я тебя на практику взял, думал нормальный парень. А ты что устроил? Где тело, я тебя спрашиваю?! Пять-Сорок Семь! По ней завтра экспертиза!

— Я не знаю, где оно! — закричал я. — Я правду говорю! Она села на каталке! Смотрела на меня! Глаза белые, как у варёной рыбы! Потом исчезла!

Борис Ильич прищурился, взял меня за подбородок и повернул лицо к свету.

— Зрачки расширены, — сказал он с отвращением. — Руки трясутся. Алкоголем не пахнет, но это неважно. Ты что, Горелов, обкурился? Таблеток наглотался? Или просто крыша поехала от первого дежурства?

— Я ничего не принимал! — я вырвался. — Клянусь!

— Клянётся он, — хмыкнул патологоанатом, оглядывая пустую комнату. — Тогда где тело? Улетело? Испарилось? Или, может, ты его продал? Студенты иногда воруют трупы для анатомички. Это статья, между прочим.

— Да кому я его продам?! — закричал я. — В Зареченске? Ночью? Я даже не знаю никого!

— Может, дружки в общаге ждут, — он пожал плечами. — Или сам решил пошутить. Спрятал труп, чтобы утром посмотреть, как я бегаю. Признавайся, Горелов, где тело? В подсобке? В шкафу? В туалете?

— Нет там тела! — почти кричал я. — Она сама ушла!

Борис Ильич устало потёр переносицу. Подошёл к телефону в углу, набрал номер.

— Алло? Сергеич? Это Шпагин из морга. У меня ЧП. Труп пропал. Женский, неопознанный. Прямо из холодильника. Присылай наряд. Да, практикант, похоже, замешан. Нет, не пьяный, но с головой не в порядке. Жду.

Он повесил трубку и повернулся ко мне. Взгляд стал тяжёлым и усталым.

— Слушай сюда, Горелов, — сказал он тихо. — Сейчас приедут менты. Ты им про «села на каталке» и «белые глаза» не рассказывай, если не хочешь в психушку. Скажешь: задремал, проснулся — тела нет. Может, кто-то проник. Халатность, выговор, отчисление. Это максимум. Но если будешь нести чушь про живых покойников — я тебе не завидую. Понял?

Я молча кивнул. В висках стучало, левая ладонь горела, а перед глазами стояла она — сидит на каталке, поворачивает голову, открывает рот.

Борис Ильич вздохнул, достал из кармана пачку «Беломора» и закурил прямо в секционной.

— Эх, Горелов, Горелов, — выпустил он дым к потолку. — И зачем я тебя одного на ночь оставил? Нельзя молодых одних в морг пускать. Фантазия бурная, а мозгов мало.

Я не ответил. Я стоял, сжимал и разжимал горящую ладонь и чувствовал, как под кожей пульсирует что-то чужое, холодное. Что-то, что появилось, когда я коснулся её руки.

Борис Ильич не верил мне. Менты не поверят. Никто не поверит. Но я знал правду. Она ушла. Она где-то там, за стенами морга. И почему-то мне казалось, что наше знакомство только начинается.

Наряд приехал через сорок минут. Двое в форме и один в штатском — тот самый следователь Сергеич. Фамилия Рябов, но все звали по отчеству. Грузный мужик лет пятидесяти с усталым лицом. Мешки под глазами, серый цвет кожи, галстук сбит набок, взгляд равнодушный.

Он вошёл в секционную, даже не поморщился от запаха. Оглядел пустую каталку, скомканную простыню, открытый ящик холодильника. Двое молодых оперативников начали осматривать помещение, заглядывать в углы, фотографировать на телефоны.

— Следов взлома нет, — сказал один, ощупав дверной косяк. — Замки целые, окон нет. В вентиляцию только хорёк пролезет.

— Значит, свой, — равнодушно сказал Рябов и посмотрел на меня. — Практикант, значит?

Я стоял у стены. Голова гудела, левая ладонь горела. Я спрятал руку в карман халата, чтобы никто не увидел синеватые прожилки на коже.

— Арсений Горелов, — сказал я. — Студент третьего курса. Практика.

— Ясно, Арсений Горелов, — Рябов достал потёртый блокнот. — Давай по порядку. Ты заступил на дежурство вчера. Тебе поручили переложить тело номер Пять-Сорок Семь. Что было дальше?

Я замер на секунду. Вспомнил слова Бориса Ильича про психушку. Стиснул зубы и начал врать.

— Я выдвинул ящик. Начал перекладывать тело. Потом мне стало плохо — голова закружилась, наверное, от запаха. Я вышел в коридор подышать. Присел у стены, кажется, задремал. А когда вернулся — тела уже не было.

Враньё давалось тяжело. Язык заплетался, я отводил глаза. Рябов смотрел на меня не мигая.

— Задремал, значит, — повторил он. — А дверь оставил открытой?

— Не помню. Может, и открытой. Я был не в себе.

— Не в себе, — снова повторил следователь и что-то записал. — Борис Ильич, кому могло понадобиться это тело?

Патологоанатом стоял у окна и курил в форточку. Пожал плечами.

— Сергеич, сам знаешь. Труп неопознанный, документов нет, родственников нет. Идеальный материал для чёрных трансплантологов. Почки, печень, роговица — всё свежее. Может, кто-то из санитаров навёл.

— Санитары проверены?

— Обижаешь. У меня каждый с двадцатилетним стажем. Кому надо — давно бы попался.

— Значит, новенький, — Рябов снова посмотрел на меня. — Горелов, ты ни с кем не договаривался? Может, друзья попросили для учёбы? Студенты вечно жалуются, что трупов не хватает.

— Нет! — выпалил я. — У меня нет таких друзей. Я первый раз в морге. Я никого здесь не знаю!

— Тихо, тихо, — он поднял ладонь. — Я просто спрашиваю.

Он продолжал писать, а я стоял и чувствовал, как внутри закипает отчаяние. Они не верят. Они уже всё решили: студент уснул, а тело украли какие-то похитители. Или сам продал, а теперь врёт.

Оперá закончили осмотр и подошли к Рябову.

— Товарищ майор, следов нет. Ни взлома, ни борьбы, ни крови. Только вот, — один протянул пакетик с осколком пробирки. — На полу нашли. Практикант говорит, уронил, когда ему плохо стало.

— Ясно, — Рябов взял пакетик, покрутил и сунул в карман. — Ладно, будем считать — кража биоматериалов. Возбудим дело, спустим на тормозах. Всё равно неопознанная, никто искать не будет.

Он захлопнул блокнот и посмотрел на меня.