Егор Конюшенко – Коллекция личных кошмаров. Том I (страница 2)

Я хотел закричать. Воздух застрял в горле. Получился только сип.

Она приоткрыла рот. Челюсть отвисла с чавкающим звуком. Рот открылся шире, чем у человека. Тёмная щель без звука. Только сладковатый запах ударил в нос.

Хуже всего — она пыталась говорить. Губы шевелились без звука, складывались в слова. От этого стало совсем жутко.

Ноги сработали быстрее головы.

Я рванулся в сторону, поскользнулся на инструментах, хрустнуло стекло под ногой. Я не оборачивался. Краем глаза видел, что она сидит на каталке и голова поворачивается за мной, а рот беззвучно открывается.

Дверь. Где дверь?!

Нащупал холодную ручку, налёг всем телом и вывалился в коридор, ударившись плечом. В коридоре горел нормальный жёлтый свет. Я пробежал несколько шагов и вдруг понял.

Я оставил дверь открытой.

Ужас сменился паникой. Если это выйдет в коридор? Если пойдёт за мной?

Я развернулся. Ноги дрожали. Дверь в третью секционную была настежь, из неё лился красный свет. Я не видел, что внутри. И не хотел.

Собравшись с силами, я бросился обратно. Схватился за дверь, зажмурился и захлопнул её. Удар гулко разнёсся по коридору. Дрожащими пальцами нащупал задвижку и с лязгом задвинул её.

Я прижался лбом к холодной двери и пытался отдышаться. Слушал.

За дверью тихо. Только гул холодильника сквозь стены и моё рваное дыхание.

Я отодвинулся и посмотрел на руки. Они тряслись. Ладони мокрые от пота. А левая ладонь, которой коснулся её руки, горела. В центре пульсировала горячая точка.

Я взглянул на запертую дверь. На ней табличка: «Секционная №3. Вход только в спецодежде». Обычные буквы, но теперь они казались зловещими.

И вдруг из-за двери раздался звук. Тихий, но ясный. Скрип колёсика каталки по полу.

Она сдвинулась с места.

Не помня себя, я развернулся и побежал по коридору. Подальше от третьей секционной. Подальше от красного света. Подальше от неё.

Коридор летел мимо меня серой лентой. Кафель на полу мелькал, сливаясь в сплошное белое пятно. Я бежал, не чувствуя тела — только стук сердца в ушах и свист дыхания. Левая ладонь горела огнём.

Где-то впереди была дверь на улицу. Тяжёлая, с наклейкой «Запасной выход». Свобода. Свежий воздух. Живой мир. Я проскочил мимо каморки дежурного санитара. Там было темно, дверь приоткрыта, пахло табаком и кофе. Ещё двадцать метров — и я выйду. Позвоню Борису Ильичу. Пусть орёт, пусть увольняет. Главное — убраться отсюда.

И тут ноги сами замедлились.

Я остановился посреди коридора, тяжело дыша. Пот заливал глаза. Перед глазами всё ещё стояла она: сидит на каталке, голова вывернута, белые бельма смотрят на меня, рот беззвучно шевелится.

«Ты труп, — сказал я себе. — Ты видел труп. Труп не может сесть. Труп не может открыть глаза. Это галлюцинация. Переутомление. Нервы. Первое дежурство».

Но внутренний голос возразил: «А если не галлюцинация? Если она правда села? И ты оставил её там одну».

Я выпрямился. Коридор впереди уходил вправо, к выходу. Позади оставалась дверь в секционную. Я стоял между ними. Бежать или проверить?

«Надо убедиться, — подумал я. — Заглянешь в окошко, увидишь её лежащей и успокоишься. Поймёшь, что всё привиделось. Пойдёшь пить чай с печеньем».

Звучало разумно. Но всё тело кричало: не ходи.

Я развернулся. Медленно пошёл обратно по коридору. Шаг. Ещё шаг. Кроссовки скрипели по кафелю. В мёртвой тишине этот звук казался громким. Даже холодильники притихли.

Вот и дверь. Белая, с облупившимся косяком и стальной задвижкой. Задвижка на месте. Это хорошо. Если бы она пыталась выйти, задвижка была бы сорвана.

На двери, чуть выше глаз, было зарешечённое окошко. Квадратное, с мутным стеклом и сеткой. Такие делают в дверях психбольниц. Чтобы видеть, но не быть замеченным.

Я подошёл вплотную. Сердце колотилось в горле. Ладони мокрые. Я вытер их о штаны, приподнялся на цыпочки и заглянул в окошко.

В секционной было темно. Не просто выключен свет, а полная, плотная чернота. Красная лампа погасла. Или её выключили. Или...

Я прижался лбом к стеклу, вглядываясь. Глаза привыкали к темноте. Вот столик у стены. Вот открытая дверца холодильника — я так и не задвинул ящик. А вот посреди комнаты...

Каталка.

Она стояла на месте. Но что-то было не так. Я напряг зрение.

На каталке белела простыня. Та самая, накрахмаленная, с синим штампом. Она лежала скомканная, будто её сорвали и бросили.

А тела не было.

Я моргнул. Протёр глаза и снова прильнул к стеклу.

Пусто.

Каталка была пуста. Только скомканная простыня белела в темноте. Её край свисал до пола, создавая тень, похожую на скорченную фигуру. Но это была только тень.

Женщина исчезла.

У меня перехватило дыхание. Я отшатнулся от окошка. Этого не могло быть. Я сам запер дверь снаружи. Задвижка цела. Окон в секционной нет. Вентиляция узкая.

Она не могла уйти. Но её там не было.

Я снова припал к стеклу, обшаривая взглядом каждый сантиметр. Может, она упала? Лежит на полу за каталкой?

Я посмотрел вниз. У края каталки, где простыня касалась пола, что-то темнело. Маленькое. Похожее на босую ступню.

Сердце пропустило удар. Я отпрянул, прижавшись спиной к стене. Дверь передо мной — запертая, надёжная. Но теперь это казалось насмешкой. Потому что если она уже внутри, то запирать дверь бессмысленно.

Я вспомнил скрип колёсика. Она сдвинулась с места. Двигалась. И теперь её нет на каталке.

В коридоре было тихо. Слишком тихо. Даже холодильники, кажется, перестали гудеть. Я стоял, вжавшись в стену, и слушал эту глухую тишину. Где-то там, за моей спиной, были другие помещения — подсобки, архив, лестница. Тёмные коридоры.

И где-то там была она. С тёмными волосами и царапиной на лбу. С белыми глазами. В казённой сорочке. С биркой на ноге. Пять-Сорок Семь.

Я отлепился от стены и на ватных ногах пошёл обратно по коридору. Туда, где в конце была каморка дежурного санитара. Там дверь с замком. Телефон. Хоть какое-то укрытие.

Я шёл, стараясь не смотреть по сторонам. Боялся увидеть в боковых проходах белое пятно сорочки или услышать за спиной шлёпающие шаги босых ног.

И всю дорогу меня не покидало чувство, что кто-то смотрит мне в спину. Кто-то, кому я понадобился. Кто-то, кто выбрался из холодильника и теперь ищет меня.

Ведь я коснулся её руки. И она открыла глаза.

Она видела меня. Запомнила. И теперь, кажется, пришла за мной.

Я не помню, как добежал до каморки. Помню только, как захлопнул дверь, прижался к ней спиной и дрожащими руками задвинул щеколду. Тонкая железка, которая в обычной жизни никого не остановит, теперь казалась единственной защитой от того, что бродило по коридорам.

Каморка дежурного санитара была маленькой, как тюремная камера. Узкая койка с серым одеялом, старая тумбочка с чайником и пыльный телевизор под потолком. Пахло пылью, носками и табаком.

Я не стал включать верхний свет. Боялся, что яркая лампочка сделает меня заметным. Включил только маленький ночник у кровати — тусклый, оранжевый, с абажуром в виде гриба. С ним было чуть спокойнее.

Я сел на край койки, обхватил голову руками. Пальцы дрожали. Я сжал их в кулаки, но дрожь не унималась. Перед глазами стояла каталка, скомканная простыня и пустота там, где лежала Пять-Сорок Семь.

Телефон. Надо позвонить!

Я схватил трубку старого аппарата на тумбочке. Гудок есть. Набрал номер Бориса Ильича, выученный в первый день практики. Длинные гудки. Пять. Шесть. Семь. Никто не отвечал. Видимо, он отключил телефон и спал.

Я бросил трубку. Я остался один. В здании, где только что на моих глазах ожил труп.

До рассвета ещё несколько часов. Самых длинных в моей жизни.

Я сидел на койке, поджав ноги, и слушал. Каждый звук теперь имел значение.

Где-то щёлкнул холодильник. В трубах что-то булькнуло. Скрипнула половица в коридоре — старая, рассохшаяся, всегда скрипела от перепада температуры. Я знал это умом. Но сердце всё равно замирало.

А потом я услышал шаги.