Егор Конюшенко – Коллекция личных кошмаров. Том I (страница 1)

Егор Конюшенко

Коллекция личных кошмаров. Том I

Альтернативные обложки

История №1. Поцелуй покойницы

Я сижу в общаге. Три часа ночи. За окном фонарь мигает, свет жёлтый, неровный. И там, в этом свете, только что стояла женщина. И об этой женщине я бы хотел вам рассказать. Но я начну с самого старта.

Если вы думаете, что самое страшное в морге — это покойники, то зря. Самое страшное — тишина. Она не как в библиотеке. Она густая, вязкая, будто кисель. Только холодильники гудят, и от этого гула зубы ноют.

Я стоял в предбаннике перед секционной, натягивал халат. Пахло хлоркой и чем-то казённым. Морг у нас старый, плитка на полу выщерблена, лампа над входом мигает, словно дёргается.

— Горелов! — голос Бориса Ильича раздался из-за приоткрытой двери раздевалки. Он всегда выходил неожиданно, как из-за угла.

Патологоанатом Борис Ильич Шпагин был похож на старого учёного, который забыл снять фартук после работы. На фартуке — бурые пятна. Он смотрел всегда чуть выше глаз, и от этого становилось не по себе.

— Слушай сюда, студент, — он потянул носом воздух. — Дежуришь первый раз, вскрытий не будет. Работа простая. Видишь дверь с цифрой три?

Я кивнул, стараясь не дёргать кадыком.

— В третьей секционной у нас женщина. Неопознанная. Привезли сегодня. Номер Пять-Сорок Семь. Завтра приедет начальство, будут смотреть. Ты её переложи с железного лотка на каталку. Простыню свежую постели. И проверь бирки на ноге и на руке. Чтобы не перепутались. Понял?

— Понял. Переложить и бирки, — ответил я, стараясь говорить уверенно.

Он уже пошёл, но остановился и бросил через плечо:

— Ты там долго не сиди. Она молодая, красивая. Но в лицо ей не смотри. Сделал дело — и в дежурку. Там чайник, печенье.

Я хотел спросить почему, но он уже ушёл. Я остался один перед дверью в секционную номер три.

Я медленно пошёл по коридору. Шаги гулко отдавались от стен. «Пять-Сорок Семь». Почему именно сегодня? Почему не просто посидеть с чаем и конспектами? А тут — возись с телом один, ночью, в пустом здании.

Я толкнул дверь в третью секционную. Пахнуло холодом, формалином и чем-то сладковатым. Меня чуть не стошнило. Зажёгся синеватый свет. Посередине стояла каталка с чистой простынёй. Слева — стенка холодильников.

Я подошёл к нужной ячейке. На ручке висела бирка: «№ 5-47. Жен. Неопозн. Пост. 14.10.».

Я взялся за холодную ручку. Сейчас открою. Там будет она. Мой первый покойник на ночном дежурстве.

— Ну, здравствуй, Пять-Сорок Семь, — прошептал я. — Давай знакомиться. Только без фокусов.

Я потянул ручку на себя, и ящик с тихим шорохом выехал из холодильника. Белый густой пар перевалился через край и пополз вниз, обдав ноги холодом.

Первый взгляд — самый трудный. Нам на психологии говорили, что мозг боится мёртвого лица, потому что не видит на нём привычных движений. Но, по-моему, дело в другом. Ты смотришь на того, кто уже там, за чертой. И эта черта вдруг кажется очень близкой.

Она лежала на железном лотке, накрытая до подбородка старой простынёй с синим штампом «МОРГ №2». От простыни пахло чем-то кислым, больничным.

Я заставил себя посмотреть на лицо. И замер.

Она была молодая. Лет двадцать пять, не больше. Тёмные волосы, густые, волнистые, разметались по серой подушке. Не крашеные, свои, с каштановым отливом при свете лампы. Кожа ещё не стала синей, осталась цвета слоновой кости.

Но больше всего меня удивило лицо. Я ждал страха или пустоты. А увидел покой. Губы мягко сомкнуты, веки опущены, ресницы лежат на щеках.

Тут лампа опять моргнула. Тень от моей головы качнулась по её лицу. И мне показалось, что уголок её губ дрогнул и чуть приподнялся. На секунду появилась улыбка. Не страшная, а застенчивая. Будто она хотела сказать: «Ну здравствуй, Арсений. Я тебя ждала».

Я тряхнул головой. «Свет виноват, Горелов. Ты в морге. Труп не улыбается. У трупа мышцы не работают. Учил ведь».

Чтобы отвлечься, я решил проверить бирки. Одну нашёл на пальце ноги — приподнял простыню, увидел номер «5-47» и сразу опустил обратно. Вторая должна быть на запястье, но её не было видно.

Я наклонился ниже, разглядывая правую руку. Заметил прядку волос, упавшую на лоб. Под ней что-то темнело. Я протянул руку — пальцы тряслись — и осторожно сдвинул волосы.

Это была царапина. Свежая. Тонкая красная полоска сантиметра три, от волос почти до брови. Кровь запеклась, но края чистые, без гноя. Такие царапины бывают, когда цепляешься лицом за ветку. Или когда кто-то хватает за голову.

— Откуда ты такая, Пять-Сорок Семь? — прошептал я. — Кто тебя поцарапал?

Холодильник ровно гудел. Я смотрел на царапину и чувствовал, как внутри растёт тревога. Борис Ильич сказал: нашли в лесополосе за свалкой, причина смерти неизвестна, следов насилия нет. Но царапина вот она. Свежая. И почему мне кажется, что это не просто так?

Я отошёл за каталкой. Пора было перекладывать. Но перед этим я ещё раз глянул на её лицо. И снова почудилась та же ускользающая полуулыбка.

— Хватит, — сказал я вслух, злясь на себя. — Ты мёртвая. Я живой. У нас дело: переложить, бирки проверить, и всё.

Она молчала. Но в тишине, за гулом холодильников, мне послышался тихий вздох. Или это просто вентиляция.

Я сжал зубы и пошёл к каталке, стараясь не думать о том, что царапина похожа на след от когтей. Чьих? Может, её собственных, когда она пыталась что-то сорвать с лица?

Я подкатил каталку вплотную к выдвинутому ящику. Колёсики скрипнули по кафелю, звук громкий в пустой комнате. Простыня на каталке была жёсткая от крахмала.

— Ну давай, Пять-Сорок Семь, переселяйся, — сказал я, пытаясь говорить спокойно.

Обычно тела перекладывают вдвоём: один держит плечи, другой ноги. Но я один. Придётся самому: сначала верхнюю часть, потом ноги.

Я глубоко вздохнул и наклонился над ней. Запах формалина стал слабее, появился другой. Странный. Пахло не гнилью, а ландышами. Может, нос обманывает.

Я просунул правую руку под её плечи. Ткань сорочки тонкая, холод кожи чувствуется сразу. Пальцы коснулись затылка, влажные волосы обвили запястье.

Левую руку я положил ей под спину, чтобы поднять тело. Моя ладонь скользнула по простыне и легла на её правую руку. Пальцы соприкоснулись: мои тёплые, её ледяные и твёрдые.

И вдруг — разряд.

Не сильный, как от розетки. Скорее укол в ладонь, потом волна покалывания до локтя. Будто схватился за провод под напряжением. Импульс короткий, но ясный. Я отдёрнул руку и выпрямился.

Свет погас.

Не мигнул, не замерцал. Просто исчез. Полная, чёрная темнота. Я застыл. Слышно только моё дыхание и низкий гул холодильников.

Потом зажглась аварийная лампа.

Она горела над дверью тусклым красным светом. Комната сразу стала другой. Всё окрасилось в багровый цвет. Стены как запёкшаяся кровь. Простыня на каталке будто из операционной. Мои руки красные. А лицо женщины...

В красном свете её лицо изменилось. Глазницы стали глубокими ямами. Скулы заострились. Полуулыбка теперь выглядела как оскал.

Я попятился, спиной упёрся в столик с инструментами. Что-то звякнуло и упало на пол. Я не мог отвести глаз от её лица.

И тут её веки дрогнули.

Я видел это чётко в багровом свете. Тяжёлые синюшные веки задрожали мелкой дрожью. Потом медленно поползли вверх. Под ними не было глаз. Только две мутные белые полусферы. Как у варёной рыбы. Бельма, затянутые плёнкой.

Но они смотрели. Прямо на меня. Этот белый слепой взгляд впивался в лицо, узнавал меня.

Воздух стал ледяным. Изо рта пошёл пар. Я хотел закричать, но горло сжалось. Хотел бежать, но ноги не слушались. А женщина лежала неподвижно и смотрела на меня мёртвыми глазами. Только губы, кажется, чуть шевельнулись. Будто она хотела что-то сказать, но не могла.

— Этого не может быть, — прошептал я чужим голосом. — Ты мёртвая.

В ответ стало ещё тише. А потом я услышал звук. Тихий, влажный шорох. Так шуршит мокрая ткань, когда её мнут в руке.

Это шевелились её пальцы на простыне. В красном свете я видел это ясно. Её рука с длинными ногтями и облупившимся тёмным лаком медленно сжималась и разжималась на простыне. Движения были дёрганые, будто кто-то учился управлять куклой.

Я попятился и снова упёрся спиной в столик. На этот раз не удержался. Лоток с инструментами с грохотом упал на пол, всё рассыпалось по кафелю. Звук ударил по нервам.

А она начала подниматься.

Не как живой человек, с усилием. А плавно, без напряжения, будто её тянули вверх за грудь. Спина прямая, словно палка. Простыня сползла, открыв сорочку со штампом.

В красном свете она казалась тёмной фигурой. Сидела на каталке, покачиваясь, голова упала на грудь, волосы закрыли лицо.

Потом хрустнула шея.

Звук громкий и сухой, как треск ветки. Голова начала поворачиваться в мою сторону. Медленно, с щелчками позвонков. Она поворачивала голову слишком далеко, как живой человек не может.

Волосы упали с лица. Снова эти белые глаза без зрачков. В красном свете они казались налитыми кровью.