Егор Конюшенко – Кодекс Клинка и Ствола (страница 7)

— Разумная, — повторил Кир. Слово прозвучало как ругательство.

— Вам рекомендуется обсудить тактику с вашим клановым советом. Возможно, Азарновы сочтут целесообразным выставить другого бойца на фазе третьей — если таковая наступит. — Морган не сказал «если вы погибнете», но это подразумевалось. — А пока — прошу подписать протокол. Здесь, здесь и здесь. Отпечаток чипа на каждой странице.

Кир прикладывал запястье к считывателю раз за разом, глядя, как на голографических страницах расцветают золотые печати с его именем и идентификационным номером. Бюрократия занимала десять минут. Всё это время он думал о том, что семнадцатое марта две тысячи сто девяносто второго года, день его первой победы и его первого убийства, уже вошло в реестр, и этот реестр никогда не будет стёрт. Что Ролан Зар-Танин уже получил уведомление и, возможно, сейчас сидит в такой же нотариальной конторе где-нибудь в Южном секторе и точно так же прикладывает чип к считывателю, подтверждая своё право на убийство.

Когда формальности закончились, Морган встал из-за стола — впервые за всю встречу. Он оказался выше, чем Кир думал, и худее: мантия скрывала почти болезненную худобу, выдававшую человека, который экономил на еде ради экономии хроноса или просто забывал есть за работой.

— И ещё одно, гражданин Азарнов, — произнёс он, провожая Кира к двери. — Я служу нотариусом тридцать один год. Через мой кабинет прошло более восьми тысяч дуэльных протоколов. И я заметил одну закономерность.

— Какую?

— Дуэлянты, которые приходят ко мне счастливыми, обычно не возвращаются вовсе. А те, кто приходят пустыми — возвращаются снова и снова. — Морган открыл дверь. — Вы пришли пустым. Это увеличивает ваши шансы. Не намного, но всё же.

Кир вышел в коридор. Марло поднялся со скамьи, вопросительно вскинул бровь. Кир молча развернул к нему экран планшета с уведомлением о фазе второй. Инструктор прочитал, хмыкнул и пожал плечами.

— Ролан Зар-Танин, — сказал он задумчиво. — Я видел его бои. Он дерётся левой, хотя правша. Путает противников сменой стойки на третьей секунде. За тридцать семь дуэлей ни одного поражения. Троих убил голыми руками, когда клинок сломался.

— Утешительно.

— Я не утешать. Я информировать. — Марло положил руку Киру на плечо, и этот жест был почти отеческим, если бы от инструктора вообще можно было ожидать отеческих жестов. — У тебя тридцать дней. Твой рейтинг — 2-В. Против 1-А — это самоубийство. Но три года назад ты был 5-D против 2-А, и это тоже было самоубийство. А ты стоишь здесь. Так что не хорони себя раньше времени. Кодекс этого не одобряет.

Они направились к выходу из административного крыла. Коридор был пуст, только где-то вдалеке гудела система вентиляции и мерно тикали голографические часы, отсчитывавшие время до следующей дуэли. За окнами дождь усилился и теперь барабанил по стеклу с той же ритмичностью, с какой Кир когда-то стрелял в подвальном тире, — бесконечной, монотонной, убаюкивающей.

Прежде чем толкнуть входную дверь, он бросил взгляд на своё отражение в затемнённом стекле. С куртки исчезла кровь — ткань была обработана самоочищающимся покрытием. Лицо осталось тем же, что утром. Но глаза — глаза изменились. В них появилось что-то, чего Кир раньше не замечал: спокойная, почти сонная готовность, какая бывает у человека, который понял, что конца у этой войны нет, а есть только паузы между боями.

Он толкнул дверь и вышел под дождь. Чип на запястье пульсировал янтарём. Семьсот семьдесят один год. Ролан Зар-Танин, три тысячи двести сорок. Тридцать дней.

Вода стекала по лицу, и Кир позволил себе не вытирать её. В конце концов, дождь был единственной вещью в этом городе, которая ничего не стоила.

Глава 3. Анатомия вечной вражды

Поезд метро шёл по центральной ветке, соединявшей Хронос-Центральный с жилыми секторами, и Кир сидел у окна, прижавшись виском к холодному стеклу, глядя, как за окном проплывают голографические щиты с правительственными объявлениями. Их было много, гораздо больше, чем три года назад, — Конкордат наращивал пропагандистские мощности, и теперь рекламные панели висели даже в туннелях, где их никто толком не рассматривал. Но текст считывался периферийным зрением, а в этом и состоял смысл: «Хронос-кровь питает равновесие», «Каждая дуэль — вклад в будущее», «Триста лет каждому, вечность — достойнейшим», «Конкордат помнит каждого, кто отдал годы ради общего блага». Последний слоган сопровождался изображением улыбающейся женщины, прижимающей ладонь к груди, где под тканью блузы угадывалось свечение биохрон-чипа. Женщина была красива той стандартной, синтетической красотой, какую использовали во всей правительственной рекламе, — без возраста, без индивидуальности, без права на морщины.

Вагон был полупустым. Час пик ещё не наступил, и только несколько человек сидели на откидных сиденьях, каждый погружённый в свой планшет или просто в пустоту. Напротив Кира расположился мужчина средних лет в потёртой куртке — судя по отсутствию клановых нашивок, неприсоединившийся, из тех, кого называли «одиночками». Таких было мало, но они существовали: люди, по тем или иным причинам вышедшие из клановой системы и жившие на гарантированные триста лет без права участия в дуэлях и без защиты со стороны родственников. Их баланс всегда горел бледно-голубым — цветом замороженного хроноса. Никто не мог забрать их годы, но и они не могли забрать чужие. Клановая пропаганда называла их «живыми мертвецами». Сам Кир никогда не понимал, чего в этом больше — презрения или зависти.

На экране над дверью вагона включился ежемесячный демографический бюллетень — обязательная трансляция, которую нельзя было ни выключить, ни убавить. Диктор с безупречной улыбкой, мужчина лет ста на вид с зализанными тёмными волосами и значком Хронос-Корпуса на лацкане, начал зачитывать сводку:

— Граждане Хронос-Конкордата, добрый день. Представляем вашему вниманию ежемесячный демографический отчёт за февраль две тысячи сто девяносто второго года. По данным Центрального реестра, за отчётный период население Земли сократилось на одиннадцать целых четыре десятых миллиона человек, что полностью соответствует плановым показателям, утверждённым Большим советом Конкордата. Основной вклад в регулирование численности внесли следующие механизмы: дуэльная активность...

На экране возникли графики. Синие столбцы — запланированная убыль, красные — фактическая. Они совпадали почти идеально, расхождение не превышало двух десятых процента. Кир смотрел на цифры, думая о том, что в одном из этих столбцов, среди одиннадцати с лишним миллионов смертей, есть одна, которая носит имя Алины Зар-Таниной, и одна, которая три года назад носила имя Яры Азарновой. И что эти смерти были не просто учтены, а запланированы — внесены в годовой бюджет человеческих жизней так же, как вносились в бюджет расходы на обслуживание оросителей в Парке Чести.

— ...вендеттная активность, — продолжал диктор, переходя к следующему слайду, — колонизационный отток и естественная убыль, включая добровольное обнуление чипов и несчастные случаи, не связанные с дуэльной деятельностью. Отдельно отмечаем рост вендеттной активности на семь процентов по сравнению с аналогичным периодом прошлого года, что свидетельствует об эффективности программы стимулирования клановой чести, принятой в ноябре прошлого года.

«Программа стимулирования клановой чести» — так официально назывался пакет поправок, упрощавших процедуру объявления вендетты и снижавших нотариальный сбор с двенадцати до десяти процентов для дуэлей, проводимых в рамках кровной мести. Кир помнил, как клановые старейшины обсуждали эти поправки: они были довольны. Меньше сбор — больше хронос-остатка в семейном фонде. О том, что снижение сбора приведёт к росту числа дуэлей, а значит, и смертей, никто не говорил. Это подразумевалось.

— ...в общей сложности за отчётный месяц зафиксировано четыреста двенадцать тысяч дуэлей, из которых двести девяносто три тысячи завершились летальным исходом для одного из участников, — продолжал диктор, и его улыбка не дрогнула ни на секунду. — Средний хронос-остаток, перешедший победителям, составил двести десять лет на дуэль. Совокупный хронос-фонд Конкордата пополнился нотариальными сборами в объёме восьми целых семи десятых миллиарда лет. Эти средства направляются на финансирование социальных программ, здравоохранения и колонизационных инициатив.

— Социальных программ, — пробормотал Кир едва слышно, ни к кому не обращаясь. — Здравоохранения.

Мужчина напротив, одиночка с бледно-голубым чипом, поднял голову и посмотрел на него. В его взгляде не было ни осуждения, ни сочувствия — только усталость.

— Вы тоже заметили? — спросил он негромко.

— Что именно?

— Они никогда не расшифровывают, какие именно социальные программы. Здравоохранение — какое? Колонизационные инициативы — куда? Восемь миллиардов лет, а больницы переполнены, колонии задыхаются без снабжения, а школы закрываются одна за другой, потому что дети с пятнадцати лет записываются в дуэльные секции вместо классов. — Он говорил спокойно, без гнева, словно пересказывал содержание скучной статьи. — Я работаю в учётном секторе муниципалитета, и я вижу цифры, которые не попадают в бюллетень. Из восьми миллиардов до реальных программ доходит около сорока процентов. Остальное оседает в стабилизационном фонде.