Егор Конюшенко – Хроники Расколотого Трона (страница 8)

Она не считала. Она не думала. Она просто стреляла — снова и снова, пока колчан не опустел. Последняя стрела вошла в грудь культиста, который пытался выбежать через главный вход. Он упал, перекатившись через порог, и застыл с открытыми глазами, устремлёнными в серое небо.

В храме стало тихо. Вельда стояла посреди тел, тяжело дыша, и чувствовала, как дрожат её руки, сжимающие лук. Кровь, тёмная и густая, растекалась по каменному полу, смешиваясь с пеплом и пылью. Она смотрела на это, но не видела. Она думала о Маре — о том, как та стояла под навесом в день их первой встречи, как говорила: «Я провалила испытание», как смотрела на неё своими тёмными, печальными глазами. Она думала о том, что Мара умерла, защищая посланника, и что она, Вельда, не смогла её спасти.

Она опустилась на колени посреди храма, среди тел своих врагов, и позволила себе наконец заплакать. Слёзы текли по щекам, капая на каменный пол, смешиваясь с кровью, которая уже начала застывать. Она не знала, сколько времени прошло — минуты, часы, — но когда она подняла голову, за окнами уже начинало темнеть.

Она вышла из храма, не оглядываясь, и пошла обратно через лес. Ноги не слушались, руки дрожали, но она шла, потому что знала: где-то там, за деревьями, ждал Каллан. Ждал её возвращения. И она не могла подвести его. Не после всего.

Лес казался ей чужим, враждебным. Ветви цеплялись за её плащ, корни — за ноги, и каждый шаг давался с трудом. Но она не останавливалась. Она не могла остановиться. Потому что если она остановится, она упадёт. А если она упадёт, она больше не сможет встать.

Она вышла на опушку, когда уже стемнело, и увидела вдалеке огонь костра. Лагерь. Её лагерь. Она сделала несколько шагов в его сторону, но ноги подкосились, и она рухнула на колени, чувствуя, как мир вокруг начинает плыть.

Последнее, что она запомнила, прежде чем провалиться в темноту, был голос Каллана — его крик, полный страха и облегчения, и его руки, подхватившие её, не давая упасть в грязь. Она хотела сказать ему что-то — что она вернулась, что она справилась, что она убила их всех, — но слова застряли в горле. Она просто закрыла глаза и позволила себе упасть в его объятия, чувствуя, как тепло его тела разливается по ней, согревая тот холод, который поселился в ней после смерти Мары.

Ночью, когда она очнулась в своей палатке, рядом с ней сидел Каллан. Он не спал. Он смотрел на неё, и в его глазах, освещённых тусклым светом масляной лампы, она увидела то, чего не видела раньше: не страх, не тревогу, а усталость. Усталость человека, который понял, что не может защитить того, кого любит, от неё самой.

— Ты вернулась, — сказал он хриплым голосом.

— Я вернулась, — ответила она так же слабо.

— Ты убила их всех?

— Всех, — сказала она, и в этом слове не было ни гордости, ни торжества. Только усталость.

Он помолчал, затем взял её за руку и сжал её пальцы.

— Я хотел пойти с тобой, — сказал он. — Я хотел быть рядом, когда ты...

— Я знаю, — перебила она. — Но ты не пошёл. Потому что знал, что я должна сделать это одна.

— Я боялся, — сказал он, и в голосе его послышалась та уязвимость, которой она никогда не слышала в нём раньше. — Я боялся, что ты не вернёшься.

— Я вернулась, — ответила она с той тёплой, знакомой нотой, которая появлялась у неё только с ним. — Я всегда возвращаюсь.

Он улыбнулся — той самой кривой усмешкой, которую она видела в день их первой встречи, — и, наклонившись, поцеловал её в лоб.

— Спи, — сказал он. — Завтра будет новый день. И мы будем жить дальше. Ради неё.

Вельда закрыла глаза и, чувствуя, как тепло его руки сжимает её пальцы, позволила себе провалиться в сон. Без сновидений. Без кошмаров. Только тишина. Только покой. И где-то далеко, в глубине сознания, звучал голос Мары — тихий, спокойный, прощающий.

«Я хотела, чтобы ты гордилась мной».

— Я горжусь тобой, — прошептала Вельда, уже проваливаясь в темноту. — Я всегда гордилась тобой.

И в этот миг, в тишине ночи, она почувствовала, как что-то внутри неё меняется. Не ломается — просто становится другим. Более холодным. Более твёрдым. И она знала, что это чувство останется с ней навсегда. Что она уже никогда не будет прежней. Что Свет, в который она верила, больше не будет для неё тем же Светом. Но она также знала, что у неё есть Каллан. И что это — важнее, чем любой Свет.

Он нашёл её на рассвете. Солнце ещё не взошло, но небо на востоке уже начало сереть, и в этом бледном, размытом свете храм казался не руиной, а огромным, спящим зверем, который вот-вот откроет глаза. Каллан шёл по следам, которые она оставила, — примятая трава, сломанные ветки, следы сапог на влажной земле, — и с каждым шагом его сердце билось всё быстрее. Он боялся того, что найдёт. Боялся, что она будет мертва. Боялся, что она будет жива, но уже не той, кого он знал.

Он вошёл в храм через боковой проход, и первое, что он увидел, была кровь. Она была повсюду — на каменном полу, на стенах, на алтаре, на котором ещё догорала багровая свеча, отбрасывая длинные, дрожащие тени. Тела культистов лежали в неестественных позах — кто-то на спине, с открытыми глазами, устремлёнными в потолок; кто-то ничком, уткнувшись лицом в камень; один, самый молодой, застыл у входа, как будто пытался бежать, но не успел.

А посреди всего этого, на коленях, с опущенным луком и пустыми, ничего не выражающими глазами, сидела Вельда. Она не смотрела на него. Она смотрела куда-то вперёд, на алтарь, на багровую свечу, на тела, и в её взгляде не было ни боли, ни ярости, ни даже усталости. Только пустота. Та самая пустота, которую он видел один раз, много лет назад, когда она стояла над телом первого убитого врага и не знала, что чувствовать.

Он шагнул к ней, и его шаги гулко отдавались по каменному полу. Она не обернулась. Он опустился на колени рядом с ней, взял её лицо в свои ладони и повернул к себе.

— Вельда, — сказал он, и голос его дрогнул. — Вельда, посмотри на меня.

Она смотрела на него, но её глаза всё ещё были пустыми, как у человека, который ушёл так далеко, что не может найти дорогу обратно. Он чувствовал, как её кожа, обычно тёплая и живая, сейчас была холодной, как камень, на котором она сидела.

— Я убила их всех, — сказала она ровно, без интонаций, просто констатируя факт. — Всех. Каждого. Я не считала. Я просто стреляла.

— Я знаю, — ответил он мягче, чем хотел. — Я знаю. Ты сделала то, что должна была.

— Она умерла, — сказала Вельда, и в её голосе впервые послышалась дрожь. — Мара умерла. Она умерла у меня на руках. Я держала её, когда она уходила. Я чувствовала, как её сердце перестаёт биться. Я ничего не могла сделать.

Он притянул её к себе и обнял — крепко, как обнимают то, что боятся потерять. Она не сопротивлялась, не плакала, не пыталась вырваться. Она просто сидела в его объятиях, неподвижная, как камень, и чувствовала, как тепло его тела медленно проникает в неё, согревая тот холод, который поселился в её груди.

— Ты не могла её спасти, — сказал он, и голос его звучал у её волос. — Ты сделала всё, что могла. Ты не виновата.

— Я знаю, — ответила она с той же усталостью, что и у него. — Но это не меняет того, что она мертва. Это не меняет того, что я не смогла её защитить.

Он не ответил. Он просто держал её, чувствуя, как её дыхание постепенно становится ровнее, как её тело, напряжённое до предела, начинает расслабляться. И когда она наконец подняла голову и посмотрела на него, в её глазах, всё ещё влажных от слёз, горел тот самый свет, который он видел в ней с самого начала. Не Свет Ордена. Не Свет Церкви. Свет её собственной души.

— Я никого больше не потеряю, — сказала она, и голос её, тихий и хриплый, прозвучал как клятва. — Я не позволю этому случиться снова. Никогда. Клянусь тебе.

Он не ответил. Он просто наклонился и поцеловал её — мягко, почти невесомо, как касаются лепестков цветка, чтобы не повредить их. Она ответила на поцелуй — сначала робко, неуверенно, а затем всё более настойчиво, как будто искала в нём то, что потеряла. Тепло. Надежду. Жизнь.

Этой ночью, в тишине разрушенного храма, среди тел врагов и запаха крови, они стали ближе, чем когда-либо. Не как капитан и её подчинённый. Не как товарищи по оружию. Как мужчина и женщина, которые нашли друг друга в темноте и не хотели терять.

Утром, когда первые лучи солнца пробились сквозь трещины в стенах, они лежали рядом, и его рука обнимала её, а её голова покоилась на его груди. Она чувствовала, как бьётся его сердце — ровно, спокойно, как бьются сердца у людей, которые знают, что они не одни.

— Я не знаю, что будет дальше, — сказала она тихо, и голос её был хриплым от слёз и бессонной ночи. — Но я знаю, что буду с тобой. Что бы ни случилось. Я не оставлю тебя. Никогда.

— И я не оставлю тебя, — ответил он с той тёплой, уверенной нотой, которая появлялась у него только с ней. — Мы пройдём через всё это вместе. Через Свет. Через Тьму. Через всё, что будет между ними.

Она подняла голову и посмотрела ему в глаза. В её взгляде больше не было пустоты. Только решимость. Только обещание. Только любовь, которую она так долго прятала, а теперь наконец позволила себе почувствовать.

— Я люблю тебя, — сказала она, и слова эти, произнесённые в тишине утра, прозвучали как молитва.