Егор Конюшенко – Хроники Расколотого Трона (страница 7)

Но Мара не держалась рядом. Когда культисты, перегруппировавшись, бросились в новую атаку, она сделала шаг вперёд, заслоняя собой брата Олдрика. Её лук, уже натянутый, выстрелил — стрела вошла в грудь ближайшего культиста, и он рухнул, но на его место уже вставали новые. Их было слишком много. Они наступали со всех сторон, и с каждой секундой становилось всё труднее удерживать строй.

Вельда видела это, но не могла остановить. Она стреляла, меняла позицию, считала удары, но каждый раз, когда она поднимала глаза, культистов становилось больше. Они не боялись смерти, не замедлялись, не отступали. Они шли, как механизмы, подчиняясь одной воле.

А потом Мара закричала.

Это был не крик страха или боли — он был коротким, почти деловитым, как у человека, который понял, что времени на панику нет. Вельда повернулась и увидела, как один из культистов, пробравшийся через строй, заносит над братом Олдриком клинок. Мара встала между ними. Она не успела выстрелить — она просто встала, и клинок вошёл ей в грудь.

— Мара! — крик Вельды разорвал воздух, и она рванулась вперёд, забыв о луке, забыв о строе, забыв обо всём, кроме той, кто только что заслонила собой посланника.

Она схватила Мару за плечо, и та, пошатнувшись, упала в её руки. Кровь — тёмная, почти чёрная — хлынула из раны, заливая её плащ, её руки, её лицо. Вельда смотрела, как уходит жизнь из глаз Мары, как её губы, всегда сжатые в тонкую линию, приоткрываются, пытаясь сказать что-то, что она уже не могла произнести.

— Ты... — прошептала Вельда, и голос её сорвался. — Ты не должна была...

— Я знаю, — ответила Мара, и в её слабом, уходящем голосе всё ещё звучала та же тихая, спокойная решимость, с какой она жила. — Но я сделала это. Я не провалилась. Я... спасла его.

Культисты тем временем отступили. Может быть, они достигли своей цели — хотели убить посланника, но не смогли. Может быть, они просто поняли, что их слишком мало, чтобы справиться с отрядом. Но они ушли — растворились в серых, осенних сумерках, оставив после себя только тела, кровь и тишину.

Вельда опустилась на колени, прижимая к себе Мару, чувствуя, как та становится всё легче, всё холоднее. Она смотрела на её лицо, на её глаза, которые уже не смотрели ни на что, и чувствовала, как внутри неё что-то ломается — не тихо, не плавно, а с тем же треском, с каким ломаются кости.

— Мара, — прошептала она, и голос её был таким же тихим, как у той, которую она держала в руках. — Ты не должна была...

— Я хотела, — ответила Мара, и последнее слово она произнесла почти неслышно, как вздох. — Я хотела быть полезной. Я хотела... чтобы ты гордилась мной.

Вельда не ответила. Она просто сидела на коленях в грязи, держа на руках тело той, кто была её товарищем, её другом, её сестрой по оружию. И в этот момент, в этой тишине, она услышала голос брата Олдрика — тихий, почти нежный, полный той же веры, с какой он говорил о Свете в цитадели:

— Она отдала жизнь во имя Света. Свет примет её душу.

Вельда медленно подняла голову. Её лицо было бледным, глаза — сухими, но в них горел тот самый холодный огонь, который появлялся у неё перед боем. Она смотрела на брата Олдрика, на его белую рясу, на его посох, на его лицо, и в этом взгляде не было ни гнева, ни укора — только тихая, глубокая ярость, которую она сдерживала, как сдерживают дыхание под водой.

— Она умерла, — сказала Вельда, и голос её был ровным, почти безразличным. — Она умерла, потому что мы пошли сюда. Потому что вы попросили нас сопровождать вас.

— Она умерла, защищая Свет, — ответил брат Олдрик с той же ровной, непоколебимой уверенностью. — Её смерть не была напрасной.

— Я запомню это, — сказала Вельда. — Я запомню, что Свет стоит крови. Я запомню, что вы просили нас идти, и мы пошли. И она погибла.

Она поднялась, всё ещё держа на руках тело Мары, и, не оглядываясь, направилась к лошади. За её спиной, в тишине опустевшей площади, Каллан смотрел на неё и чувствовал то, чего не мог сказать вслух: что она уже никогда не будет прежней. Что Свет, в который она верила, только что померк. И что он, возможно, потерял её не в бою, а в этот самый момент — когда она встала с колен и ушла, унося с собой тело подруги.

Ночью, когда они разбили лагерь в нескольких милях от деревни, Вельда сидела у костра, глядя в огонь. Рядом с ней, на бревне, сидел Каллан. Он не пытался её утешить — он просто сидел и молчал, и этого было достаточно.

— Она хотела, чтобы я гордилась ею, — сказала Вельда хриплым голосом. — Она сказала это перед смертью. «Я хотела, чтобы ты гордилась мной». А я даже не сказала ей, что горжусь. Я не сказала ей, что она стала лучшей из нас. Что она... была моей подругой.

— Она знала, — ответил Каллан, и голос его был мягче, чем обычно. — Она знала, что ты чувствуешь. Ты не должна была говорить это вслух.

— Но я должна была, — сказала она, и в голосе её послышалась горечь. — Я должна была сказать ей это. А теперь уже поздно.

Он не ответил. Он просто взял её за руку и сжал её пальцы — крепко, как сжимают рукоять меча перед боем. И Вельда, почувствовав тепло его ладони, закрыла глаза и позволила себе наконец заплакать — тихо, беззвучно, так, чтобы никто не услышал. Потому что слёзы были единственным, что у неё осталось. Единственным напоминанием о том, что она всё ещё человек. И что Свет, которому она служила, не стоит ни одной капли крови, пролитой ради него.

Проснулась она до рассвета, когда мир ещё был серым и бесформенным, как старая, потёртая ткань. Она лежала неподвижно, глядя в брезент палатки, и слушала, как за стенкой тихо переговариваются Эдрик и Каллан. Они думали, что она спит. Она слышала их слова — осторожные, приглушённые, — но не разбирала смысла. Внутри неё, там, где ещё вчера была боль, теперь была пустота. Холодная, выжженная пустота, которая не позволяла ни спать, ни плакать, ни думать. Только двигаться.

Она поднялась бесшумно, как тень, и накинула плащ. Лук, её старый ясеневый лук, лежал рядом, и она взяла его, чувствуя, как дерево привычно ложится в ладонь, как тетива, ещё тёплая от её дыхания, касается пальцев. Она не знала, куда идёт. Она просто знала, что должна идти. Что если она останется здесь, в этой палатке, среди этих людей, которые пытались её утешить, она сойдёт с ума.

Она вышла из лагеря, когда первые лучи солнца только начали золотить верхушки деревьев. Следы культистов — примятая трава, сломанные ветки, следы сапог на влажной земле — вели на северо-восток, вглубь леса, туда, где, как она знала, скрывалось их логово. Она пошла по этим следам, не оглядываясь.

— Вельда!

Голос Каллана донёсся откуда-то сзади, и она услышала в нём то, чего не слышала никогда раньше: страх. Не за себя — за неё. Она не остановилась.

— Вельда, стой! — Он догнал её, схватил за плечо, развернул к себе. Его лицо, обычно спокойное и сдержанное, было искажено тревогой. — Ты не можешь идти туда одна. Это безумие.

— Отпусти, — сказала она ровным, почти безразличным голосом.

— Нет. Не отпущу. Ты не в себе. Ты не думаешь, что делаешь.

— Я думаю, — ответила она с той самой стальной нотой, которая появлялась у неё перед боем. — Я думаю о том, что они убили Мару. Я думаю о том, что она умерла у меня на руках. Я думаю о том, что если я не пойду, они убьют ещё кого-то. Может быть, тебя. Может быть, Эдрика. Может быть, всех нас.

— И что ты сделаешь? — спросил он с горечью. — Ты убьёшь их всех? Ты думаешь, это вернёт её?

— Нет, — сказала она, и в голосе её не было ни сомнения, ни колебания. — Но это остановит их. И это всё, что я могу сделать.

Он смотрел на неё долго, очень долго. В его глазах, тёмных и глубоких, она видела то, что он не говорил: что он боится за неё, что он хочет пойти с ней, что он готов умереть рядом с ней, если это будет нужно. Но она также видела в них понимание. Он знал, что она не остановится. Он знал, что если он попытается удержать её силой, она сломается. И он отпустил её плечо.

— Возвращайся, — сказал он тихо, почти беззвучно. — Возвращайся живой. Пожалуйста.

— Я вернусь, — ответила она, и в этих словах не было обещания. Только надежда.

Она пошла дальше, и через мгновение его шаги затихли за её спиной.

Логово культистов оказалось в старом, полуразрушенном храме, затерянном в чаще, где даже птицы не пели. Стены, сложенные из серого, потрескавшегося камня, были покрыты мхом и плесенью, а на месте алтаря, когда-то посвящённого Свету, теперь горела багровая свеча, отбрасывая на стены длинные, дрожащие тени. Вельда вошла через боковой проход, неслышно, как призрак, и остановилась в тени, считая врагов.

Их было семеро. Шестеро вооружённых, один — в чёрной рясе, с посохом, увенчанным черепом, — жрец. Они не ждали нападения. Они сидели вокруг алтаря, и их голоса, низкие и гортанные, звучали как заклинания. Они готовили что-то. Она не знала что — и не хотела знать.

Первая стрела вошла в горло жреца. Он упал, даже не вскрикнув, и его тело, забившись в судорогах, опрокинуло свечу. Багровый свет погас, и храм погрузился в полумрак, в котором Вельда видела лучше, чем они.

Остальные культисты вскочили, хватая оружие, но она уже стреляла снова. Вторая стрела нашла цель — одного из тех, кто пытался добраться до меча. Третий культист успел поднять щит, но её стрела, пущенная под углом, обошла его и вонзилась в плечо. Он закричал, и крик его, громкий и пронзительный, эхом разнёсся по храму.