Егор Конюшенко – Хроники Расколотого Трона (страница 13)

Теперь эта пустота стала другой. Более глубокой. Более окончательной. Как будто кто-то вырезал из неё сердце и оставил только оболочку. Она прошла около мили, прежде чем остановиться. Дорога здесь делала поворот, и с этого места цитадель была видна вся — от массивных стен до главной башни, где когда-то горел свет в окне Орлина. Она смотрела на неё долго, очень долго, и чувствовала, как внутри неё, там, где была пустота, начинает разрастаться что-то другое. Боль. Тихая, глубокая, как океанское течение.

Она расстегнула ворот плаща и сняла с шеи серебряный медальон. Тот самый, который Орлин вручил ей девять лет назад, когда она, шестнадцатилетняя девчонка, стояла в оружейной и чувствовала, как холод серебра касается её кожи. Дубовый лист и перекрещённые стрелы — символ Ордена Серебряных Часовых, символ Света, которому она клялась служить. Она держала его на ладони, чувствуя, как металл, тёплый от её тела, начинает остывать на утреннем ветру. Внутри неё, там, где была пустота, что-то шевельнулось. Не надежда. Не сожаление. Просто воспоминание. Она вспомнила, как Орлин вложил этот медальон в её раскрытую ладонь: «Отныне ты — Серебряная Стрела». Как Каллан смотрел на неё в тот первый день, стоя под навесом: «Ты лучшая». Как Мара, тихая и незаметная, смотрела на неё с той же печальной улыбкой, с какой смотрела на всё: «Я хотела, чтобы ты гордилась мной».

Вельда закрыла глаза и позволила этим воспоминаниям на мгновение заполнить пустоту. Она чувствовала тепло рук Каллана, слышала голос Орлина, видела лицо Мары — живое, улыбающееся, настоящее. А затем она открыла глаза, и всё исчезло. Она опустилась на колени у обочины дороги, где земля была мягкой от утренней росы. Она не знала, зачем делает это. Может быть, потому что ей нужно было оставить здесь часть себя. Может быть, потому что она не могла унести этот медальон с собой. Он был символом всего, во что она верила. И она больше не могла носить его.

Она положила медальон на плоский камень, лежавший у корней старого дуба. Серебро тускло блеснуло в первых лучах солнца, пробивавшихся сквозь ветви. Она смотрела на него, чувствуя, как слёзы начинают подступать к горлу, но они не текли. Она не могла плакать. Она не могла ничего.

— Прощай, — прошептала она, и голос её был хриплым, как у человека, который долго молчал.

Она поднялась и, не оглядываясь, пошла дальше. Она знала, что этот медальон будет лежать здесь, на этом камне, до тех пор, пока его не найдёт кто-то другой. Может быть, путник. Может быть, зверь. Может быть, никто. Она знала, что больше никогда не вернётся за ним. Внутри неё, там, где была пустота, теперь начало разрастаться что-то новое. Не надежда. Не боль. Просто чувство. Чувство, что она сделала правильный выбор. Что она не могла остаться. Что она должна была уйти. Она шла по дороге, ведущей в лес, и ветер, всё такой же холодный и колючий, касался её лица. Она чувствовала, как с каждым шагом пустота внутри неё начинает заполняться чем-то другим — не теплом, не светом, а просто тихой, спокойной решимостью. Она не знала, куда идёт. Она не знала, что найдёт впереди. Но она знала, что никогда не вернётся назад.

К полудню она добралась до небольшого ручья, где остановилась, чтобы напиться. Вода была холодной и чистой, и она, опустившись на колени, долго пила, чувствуя, как ледяная влага стекает по горлу, принося с собой странное, почти забытое ощущение — она была жива. Она дышала. Она двигалась. И это было единственное, что имело значение. Она подняла голову и посмотрела на небо, голубое и ясное, без единого облачка. Где-то там, за горами, осталась цитадель. Где-то там остался Каллан. Где-то там остался Орлин. Где-то там осталась Мара — в памяти, в сердце, в каждом ударе её пульса. Она встала и, поправив лук за спиной, пошла дальше. Впереди был лес. Впереди был мир, который она знала только по патрулям и стычкам. Теперь этот мир ждал её. Не как солдата, не как капитана, не как Серебряную Стрелу. Просто как человека, который потерял всё, но нашёл себя. Она шла вперёд, и ветер, ещё холодный, но уже не такой колючий, касался её лица. Она не знала, что ждёт её впереди. Она не знала, будет ли она когда-нибудь счастлива. Но она знала, что будет идти. Потому что это был её путь. Её дорога. Её жизнь. И она собиралась прожить её — не для Света, не для Ордена, не для кого-то ещё. Для себя.

На закате, когда лес начал темнеть, а тени стали длиннее, она остановилась у старого, полуразрушенного дома на краю деревни. Она не знала, кто здесь жил. Она не знала, пуст ли он или занят. Она просто знала, что больше не может идти. Она опустилась на порог, прислонившись спиной к стене, и закрыла глаза. Внутри неё, там, где была пустота, теперь звучал тихий голос. Не её голос. Голос Мары. Голос, который она слышала в тот последний миг, когда держала её на руках: «Я хотела, чтобы ты гордилась мной». Вельда открыла глаза и посмотрела на звёзды, которые начинали проступать сквозь вечернюю синеву.

— Я горжусь тобой, — прошептала она. — Я всегда гордилась тобой.

И в этот миг, в тишине ночи, она почувствовала, как внутри неё загорается что-то маленькое, тёплое. Не надежда. Не свет. Просто искра. Искра, которая говорила ей: ты не одна. Ты никогда не будешь одна. Потому что те, кого ты любишь, остаются с тобой. Всегда. Она закрыла глаза и позволила себе провалиться в сон. Без сновидений. Без кошмаров. Только тишина. Только покой. И где-то далеко, в глубине её сознания, звучал голос Мары — тихий, спокойный, прощающий. Голос, который говорил ей: «Иди. Живи. Помни».

Городок назывался Олд-Кросс — десяток кривых улочек, две таверны, одна площадь с облупившимся фонтаном и городская стража, состоящая из семи человек, включая начальника. Вельда нашла его случайно, бродя по южным дорогам, когда ноги уже отказывались нести её дальше, а деньги, которые она заработала на случайных подработках, почти закончились. Она остановилась у ворот, глядя на вывеску с надписью «Стража Олд-Кросса», и почувствовала, как внутри неё шевельнулось что-то похожее на усталую иронию. Стражница в маленьком городке. Как далеко она упала.

Начальник стражи, толстый, краснолицый мужчина по имени Хардин, посмотрел на неё с недоверием, когда она попросила работу.

— Ты слишком худая, — сказал он, окидывая её взглядом, который задерживался на её луке дольше, чем на её лице. — И слишком хорошо вооружена для простой бродяжки.

— Я была солдатом, — ответила она ровно, без интонаций. — Умею стрелять. Умею драться. И мне не нужны лишние вопросы.

Хардин хмыкнул, но работу дал. Может быть, потому что в городе не хватало людей. Может быть, потому что в её глазах он увидел что-то, что заставило его не спорить. Он выделил ей комнату в казарме — маленькую, с койкой и столом, и поставил в ночной патруль. Это была простая работа: ходить по улицам, смотреть, чтобы никто не грабил и не убивал, и возвращаться на рассвете в казарму, чтобы отсыпаться до вечера.

Первые недели она просто существовала. Она ходила по улицам, смотрела на звёзды, слушала, как ветер шумит в кронах деревьев за городской стеной. Она не думала. Она не чувствовала. Она просто была — как камень, как дерево, как часть этого маленького, тихого мира, который не знал о Свете и Тьме, о культистах и заговорах. Здесь никто не спрашивал её о прошлом. Здесь никто не называл её Серебряной Стрелой. Она была просто Вельдой, женщиной с луком, которая патрулировала улицы и не задавала лишних вопросов.

Но прошлое не забывало её. Она заметила их впервые через три недели, когда возвращалась с ночного патруля. Двое незнакомцев стояли у фонтана, глядя на неё, и в их взглядах, скрытых под низко надвинутыми капюшонами, она узнала тот самый холод, который помнила с тех пор, как впервые столкнулась с культистами. Она не остановилась. Она просто прошла мимо, чувствуя, как их взгляды прожигают ей спину. Она не сказала никому. Не потому, что не хотела — потому, что не могла. Она была одна. Она всегда была одна.

Через неделю они пришли снова. На этот раз их было четверо. Они стояли у таверны, где она иногда ужинала, и когда она вышла, один из них шагнул к ней.

— Ты та самая, — сказал он, и голос его был низким, гортанным, с той же интонацией, которую она слышала в голосе культиста в поместье Вальдемара. — Та, которая убила наших братьев в храме.

— Я не знаю, о чём ты говоришь, — ответила она ровно, хотя внутри всё сжималось.

— Знаешь, — сказал он с усмешкой. — Мы искали тебя долго. Ты думала, что можешь спрятаться? Думала, что можешь стать обычным человеком? Ты — Серебряная Стрела. И ты заплатишь за то, что сделала.

Она не стала ждать, пока они нападут. Она выхватила нож и ударила первым — быстрым, точным движением, которое знала с детства. Культист упал, и его тело, забившись в судорогах, рухнуло на землю. Остальные трое бросились на неё, но она была быстрее. Она всегда была быстрее. Она убила их всех в переулке, недалеко от таверны. Когда всё закончилось, она стояла над их телами, тяжело дыша, и чувствовала, как дрожат её руки, сжимающие нож. Она не знала, сколько времени прошло, но когда она подняла голову, над городом уже занимался рассвет.

Она вернулась в казарму, но не спала. Она сидела на койке, глядя в стену, и чувствовала, как внутри неё, там, где была пустота, начинает разрастаться страх. Она знала, что они не остановятся. Она знала, что они будут искать её снова и снова. И она знала, что если она останется здесь, они сожгут этот город. Как они сожгли ту деревню. Как они убили Мару. Она ушла на следующее утро, не сказав никому ни слова. Но было уже поздно.