Егор Конюшенко – Хроники Расколотого Трона (страница 15)

Она узнала его по походке. За два года она забыла многое — лица заказчиков, названия городов, имена людей, которых встречала на дорогах. Но его походку она узнала мгновенно. Лёгкую, чуть пружинистую, как у человека, который привык двигаться бесшумно, но не прятаться. Она сидела у костра на окраине леса, где остановилась на ночлег, и когда услышала шаги за спиной, её рука сама легла на рукоять ножа.

— Не надо, — сказал голос, и от этого голоса у неё перехватило дыхание. — Я не враг.

Она медленно повернулась. Он стоял в двадцати шагах от неё, на границе света и тени, и за два года он изменился. Стал шире в плечах, жестче, и в его глазах, тёмных и глубоких, появилась та особая, усталая мудрость, которая приходит только с годами и потерями. Но он был тем же. Тем, кто сказал ей тогда, в лесу, после первого убийства: «Ты спасла жизнь. Запомни это». Тем, кто ждал её у ворот цитадели в ту ночь, когда она уходила. Тем, кто обещал ждать всегда.

— Каллан, — сказала она, и голос её был ровным, хотя внутри всё дрожало. — Как ты меня нашёл?

— Я искал тебя два года, — ответил он с усталостью, которая была не только в голосе, но и в его глазах. — Я искал тебя везде. Я спрашивал о тебе в каждом городе, в каждой таверне, у каждого, кто мог тебя видеть. Ты оставляешь следы, Вельда. Ты думаешь, что не оставляешь, но ты оставляешь.

Она не ответила. Она просто стояла, чувствуя, как холод внутри неё начинает таять, уступая место чему-то другому. Тому, что она пыталась забыть. Тому, что она не могла забыть.

— Зачем ты искал меня? — спросила она, и голос её дрогнул.

Он шагнул вперёд, и свет костра упал на его лицо, освещая морщины у глаз и седину в волосах, которой не было два года назад.

— Орден хочет вернуть тебя, — сказал он с той же твёрдой, официальной нотой, с которой говорил о заданиях. — Они говорят, что готовы простить тебя. Что они понимают, почему ты ушла. Что они хотят, чтобы ты вернулась.

Она усмехнулась — горько, безрадостно.

— Они хотят вернуть меня, — повторила она со стальной ноткой, присущей ей в бою. — Они хотят, чтобы я снова стала их пешкой. Чтобы я снова убивала за них. Чтобы я снова верила в их ложь.

— Нет, — сказал он с твёрдостью, с какой когда-то убеждал её не уходить. — Я не поэтому пришёл. Я пришёл не за ними. Я пришёл за тобой.

Она смотрела на него, и внутри неё, там, где была пустота, что-то шевельнулось. Не надежда. Не боль. Просто отголосок той, кем она когда-то была.

— Я не могу вернуться, — сказала она тихо, почти беззвучно. — Я не могу снова стать частью этого. Я не могу снова верить в Свет.

— Я знаю, — ответил он с той же печалью, что и в её голосе. — Я знаю, что ты не можешь вернуться в Орден. Я знаю, что ты больше не веришь в Свет. Я знаю, что ты потеряла веру. Но я не прошу тебя верить в Свет. Я прошу тебя верить в меня.

Она не ответила. Она стояла неподвижно, чувствуя, как слёзы подступают к горлу, и знала, что если она заговорит, они хлынут наружу. Она не могла позволить себе плакать. Не сейчас. Не перед ним.

— Я люблю тебя, — сказал он, и слова эти, произнесённые в тишине ночи, прозвучали как клятва. — Я люблю тебя с того самого дня, когда ты стояла на плацу и считала удары колёс. Я люблю тебя, потому что ты — Серебряная Стрела. Потому что ты не боишься быть собой. Потому что ты — единственная, кто имеет значение.

Она чувствовала, как каждое его слово проникает в неё, согревая тот холод, который поселился в её груди. Она хотела шагнуть к нему, хотела обнять его, хотела сказать, что тоже любит его, что она всегда любила его, что она никогда не переставала любить его. Но она не могла. Потому что если она сделает это, она принесёт ему смерть. Как принесла смерть Маре. Как принесла смерть жителям Олд-Кросса.

— Я не могу, — сказала она, и голос её дрогнул. — Я не могу вернуться. Я не могу быть с тобой. Я приношу только смерть. Каждый, кто приближается ко мне, умирает. Ты знаешь это. Ты видел это.

— Я не боюсь смерти, — ответил он со стальной нотой, присущей ему в бою. — Я боюсь только одного — потерять тебя.

Она стояла перед ним, чувствуя, как слёзы текут по её щекам, и знала, что должна сказать ему правду. Должна сказать ему, что она больше не та, кого он любил. Что она стала другой. Холодной. Пустой. Что она не может дать ему того, что он хочет.

— Я не та, кого ты любил, — сказала она тихо, почти беззвучно. — Я изменилась. Я стала другой. Я не могу быть той, кем была.

— Я знаю, — ответил он с тёплой, знакомой нотой, которая появлялась у него только с ней. — Я знаю, что ты изменилась. Я знаю, что ты стала другой. Но я люблю тебя не за то, кем ты была. Я люблю тебя за то, кем ты есть. И я буду ждать тебя. Всегда.

Он шагнул к ней и, взяв её лицо в свои ладони, посмотрел ей в глаза. В его взгляде, тёмном и глубоком, она увидела всё, что он не мог сказать. Любовь. Боль. Надежду.

— Я буду ждать тебя, — сказал он тихо, почти беззвучно. — Я буду ждать тебя столько, сколько нужно. Я буду ждать тебя, пока ты не найдёшь свой путь. Пока ты не найдёшь себя.

Она не ответила. Она просто стояла, чувствуя, как его руки касаются её лица, как его дыхание касается её губ, как его тепло разливается по её телу, согревая тот холод, который поселился в её груди.

— Прощай, Вельда, — сказал он с той же печалью, что и в её голосе. — Я буду ждать тебя. Всегда.

Он повернулся и пошёл прочь, в темноту, оставляя её одну у костра. Она смотрела ему вслед, чувствуя, как каждое его слово остаётся с ней, как его тепло постепенно уходит, уступая место холоду. Она знала, что он уходит. Знала, что она теряет последнее, что у неё было. Она опустилась на колени у костра, чувствуя, как слёзы текут по её щекам, как холод внутри неё становится глубже. Она не знала, сколько времени просидела так, но когда она подняла голову, костёр уже догорел, а на небе начали проступать первые звёзды. Она смотрела на них, чувствуя, как внутри неё, там, где была пустота, теперь разрастается что-то новое. Не надежда. Не боль. Просто тихое, тёплое воспоминание о том, что она была любима. Что она была нужна. Что она была жива. Она встала и, поправив лук за спиной, пошла дальше в ночь. Она шла одна, но теперь, впервые за долгое время, она чувствовала, что не совсем одна. Что где-то там, в темноте, есть кто-то, кто ждёт её. Кто любит её. Кто не оставит её. И это знание, холодное и тёплое одновременно, осталось с ней. Навсегда.

Таверна «Мёртвый путник» стояла на самой окраине города, там, где мостовая сменялась грязью, а фонари уже не зажигали, потому что никто не хотел платить за свет для тех, кто не мог позволить себе даже кружку тёплого эля. Вельда сидела в самом дальнем углу, прижавшись спиной к облупившейся стене, и смотрела на свои руки.

Они лежали перед ней на столе — грязные, с обломанными ногтями, покрытые мелкими шрамами, которых она даже не помнила. Кожа на костяшках была стёрта, на ладонях — мозоли, оставшиеся от лука, от ножа, от верёвок, которые она держала слишком долго. На левом запястье, там, где когда-то светилось серебро медальона, теперь была только бледная полоса — след от цепочки, которую она носила девять лет, а потом оставила на камне у дороги.

Она не знала, сколько времени сидит здесь. Может быть, час. Может быть, вечер. Может быть, день. В таверне было шумно — кто-то кричал, кто-то смеялся, кто-то бил кулаком по столу, требуя ещё эля. Но все эти звуки доносились до неё как сквозь толщу воды, приглушённые, далёкие, не имеющие к ней отношения. Она была в центре этого шума, но не была его частью. Она была пустотой, вокруг которой кипела жизнь.

Она подняла руки к тусклому свету масляной лампы, висевшей над столом, и долго смотрела на них. Эти руки когда-то держали лук, когда она была новобранцем и дрожала над телом первого убитого врага. Эти руки сжимали плечо Мары, когда та умирала, и гладили её лицо, когда она уже не дышала. Эти руки обнимали Каллана в ту ночь, когда они поклялись быть вместе. Эти руки резали глотки культистам в храме, в поместье, в переулке Олд-Кросса. Эти руки брали монеты за убийства и не дрожали. Она смотрела на них и не узнавала их.

— Ты пьёшь? — голос хозяина таверны, низкий и хриплый, вырвал её из оцепенения. Он стоял рядом, держа в руке грязную тряпку, и смотрел на неё с тем же выражением, с каким смотрел на всех посетителей — равнодушным, усталым, привыкшим к тому, что люди в его заведении не хотят ни о чём говорить.

— Нет, — ответила она хрипло, как человек, который долго молчал.

— Тогда уходи, — сказал он без злости, только с усталостью. — Ты заняла место. Место нужно платить.

Она не ответила. Она просто сидела и смотрела на свои руки, и хозяин, пожав плечами, отошёл, оставляя её в покое. Ей было всё равно. Ей было всё равно на таверну, на хозяина, на людей, которые кричали и смеялись вокруг. Ей было всё равно на мир, который продолжал вращаться, несмотря на то, что она чувствовала себя мёртвой.

Она снова посмотрела на свои руки. Они лежали перед ней, неподвижные, как у статуи, и она вдруг вспомнила, как они выглядели когда-то — чистыми, с аккуратно подстриженными ногтями, с кольцом на пальце, которое подарил Каллан. Она вспомнила, как он взял её за руку в тот день, когда они стояли у окна в цитадели, и сказал: «Я хочу, чтобы ты носила его. Не как знак принадлежности. Как знак того, что ты не одна». Теперь кольца не было. Она сняла его в тот день, когда ушла из Ордена. Она не помнила, где оставила его. Может быть, в кармане. Может быть, на дороге. Может быть, в той гостинице, где ночевала перед тем, как стать наёмницей. Она не помнила. Она не хотела помнить.