Егор Конюшенко – Хроники Расколотого Трона (страница 12)

Она смотрела на него и чувствовала, как слёзы подступают к горлу. Она хотела сказать ему что-то — что она не может молчать, что она не может предать Мару, что она должна рассказать правду, — но слова застряли в горле.

— Я не могу молчать, — сказала она наконец. — Я не могу позволить им уйти от ответственности.

— Я знаю, — ответил он с той же печалью. — Иди. Сделай то, что должна. Но помни: ты не одна. Что бы ни случилось, ты не одна.

Она повернулась и вышла из башни, чувствуя, как его слова остаются с ней — тёплые, успокаивающие. И когда она спускалась по лестнице, когда ветер касался её лица, она знала: она сделает это. Она расскажет правду. Она не позволит им предать Мару. Не позволит им предать всех тех, кто верил в Свет. Даже если этот Свет окажется ложью.

Но прежде чем покинуть цитадель навсегда, она снова поднялась в башню — уже в темноте, когда коридоры опустели, а ветер за окнами выл особенно тоскливо. Орлин стоял у окна, когда она вернулась. Он не обернулся на звук открывшейся двери, но она знала — он слышал её шаги. Слышал её дыхание. Слышал тот холод, который она принесла с собой из кабинета командира. Закат уже догорел, и за стёклами, отражавшими теперь только темноту и свечи, простиралась ночь — такая же тёмная, как та правда, которую он должен был ей сказать.

— Ты говорил, что Свет требует жертв, — произнесла она, и голос её, ровный и холодный, разрезал тишину, как лезвие. — Ты говорил, что иногда нужно делать выбор. Теперь я хочу знать: ты знал? Ты знал, что они делают?

Орлин медленно повернулся к ней. Его лицо, изрезанное морщинами, казалось вырезанным из старого, потрескавшегося камня — неподвижное, суровое, но в единственном глазу она увидела то, чего не видела никогда раньше. Усталость. Такую глубокую, такую древнюю, что она невольно отшатнулась.

— Я знал, — сказал он голосом человека, который говорит правду, зная, что она может разрушить всё. — Я знал об этом много лет. С тех пор, как Вентрис впервые пришёл к власти. С тех пор, как они начали использовать тёмные силы для достижения своих целей.

— И вы ничего не сделали? — спросила она, и в голосе её послышалась дрожь — не от страха, от ярости, которая клокотала под холодной поверхностью. — Вы смотрели, как они убивают невинных? Как они посылают людей на смерть? Как они покрывают предателей?

— Я сделал то, что мог, — ответил он с той же усталостью. — Я пытался остановить их. Я говорил с Вентрисом. Я говорил с советом. Я говорил со всеми, кто мог слушать. Но они не слушали. Они слишком сильны, Вельда. Слишком влиятельны. Они контролируют Орден. Они контролируют Церковь. Они контролируют всё.

— Тогда зачем вы здесь? — спросила она громче, острее. — Зачем вы учили нас? Зачем вы говорили нам о Свете, о справедливости, о том, что мы должны защищать тех, кто не может защитить себя? Если вы знали, что всё это — ложь?

Он шагнул к ней, и в его единственном глазу мелькнула та самая редкая, почти болезненная искра, которую она видела только в самые трудные моменты.

— Потому что я верил, — сказал он, и голос его дрогнул. — Я верил, что мы можем изменить это изнутри. Я верил, что если мы будем достаточно сильны, если мы будем достаточно упорны, мы сможем повернуть Свет в нужное русло. Я ошибался. Я ошибался много лет. И теперь, — он помолчал, и голос его стал тише, почти беззвучным, — теперь я плачу за эту ошибку.

Вельда смотрела на него, и внутри неё, там, где только что была ярость, теперь разрасталась пустота. Та самая пустота, которую она знала слишком хорошо. Но теперь она стала другой. Более глубокой. Более окончательной.

— Я ухожу, — сказала она ровным, почти безразличным голосом человека, который принял решение и не собирается его обсуждать. — Я не могу оставаться здесь. Я не могу служить им. Я не могу делать вид, что ничего не знаю.

Орлин не пытался остановить её. Он просто стоял и смотрел на неё, и в его единственном глазу она увидела то, чего не видела никогда раньше: смирение. Он знал, что она уйдёт. Он знал, что она должна уйти. И он не мог её винить.

— Я знал, что этот день настанет, — сказал он мягче, чем она ожидала. — Я знал, что рано или поздно ты узнаешь правду. И я знал, что ты не сможешь жить с ней.

— Тогда зачем вы учили меня? — спросила она с горечью. — Зачем вы делали из меня то, кем я стала?

— Потому что я видел в тебе то, чего не видел ни в ком другом, — ответил он с той самой тёплой, знакомой нотой. — Я видел в тебе надежду. Я видел в тебе свет, который не мог погаснуть. И я хотел, чтобы ты нашла свой путь. Даже если этот путь будет не таким, как я представлял.

Она не знала, что ответить. Она стояла перед ним, чувствуя, как слёзы подступают к горлу, и знала, что если она заговорит, они хлынут наружу. Она не могла позволить себе плакать. Не сейчас. Не перед ним.

— Прощайте, наставник, — сказала она наконец, и голос её дрогнул. — Я никогда не забуду того, чему вы меня научили.

— И я никогда не забуду тебя, — ответил он с той редкой, кривой усмешкой, которую она так хорошо знала. — Ты была лучшей из всех, кого я учил. И ты всегда будешь ею.

Она повернулась и вышла из башни, чувствуя, как его слова остаются с ней — тёплые, успокаивающие. Она спускалась по лестнице, и каждый шаг отдавался в её груди, как удар колокола, возвещающий конец. Она знала, что оставляет не просто Орден. Она оставляет свою веру. Свои идеалы. Всё, во что она верила.

Внизу, у выхода из цитадели, стоял Каллан. Он не спал. Он ждал её, и в его глазах она увидела всё, что он не мог сказать. Боль. Страх. Надежду.

— Ты уходишь, — сказал он, и это был не вопрос, а утверждение.

— Я ухожу, — ответила она твёрдо, хотя внутри всё дрожало. — Я не могу оставаться здесь. Я не могу служить им.

— Я знаю, — сказал он с той же горечью. — Я знаю, что ты должна уйти. Но я хочу, чтобы ты знала: если ты уйдёшь, я останусь один. Я не смогу жить без тебя.

Она подошла к нему и взяла его лицо в свои ладони, чувствуя, как его щёки, покрытые лёгкой щетиной, касаются её пальцев.

— Ты не останешься один, — сказала она мягче, чем хотела. — Ты всегда будешь со мной. Я буду помнить тебя. Я буду любить тебя. Всегда.

— Тогда не уходи, — прошептал он с той уязвимостью, которую показывал только ей. — Останься. Мы найдём способ. Мы изменим это изнутри. Мы...

— Нет, — перебила она, и голос её стал твёрже, хотя слёзы уже начинали течь по её щекам. — Мы не можем изменить это. Мы никогда не сможем изменить это. Свет, которому мы служим, ложен. И если я останусь, я стану такой же, как они. Я не хочу быть такой.

Он не ответил. Он просто стоял и смотрел на неё, и в его глазах, влажных от слёз, она увидела то, что он не говорил: что он понимает. Что он отпускает её. Что он всегда будет любить её.

— Я буду ждать тебя, — сказал он наконец тихо, почти беззвучно. — Я буду ждать тебя всегда. Где бы ты ни была. Что бы ни случилось.

Она поцеловала его — в последний раз, чувствуя, как его губы касаются её губ, как его тепло разливается по её телу, согревая тот холод, который поселился в её груди. И когда она отстранилась, она знала, что этот поцелуй останется с ней навсегда.

— Прощай, Каллан, — сказала она, и голос её дрогнул. — Я никогда не забуду тебя.

Она повернулась и пошла к воротам, чувствуя, как его взгляд прожигает её спину. Она не оборачивалась. Она знала, что если обернётся, то не сможет уйти. А она должна была уйти. Должна была найти свой путь. Свой собственный свет. Даже если этот свет окажется тьмой.

Она вышла за ворота цитадели, и ночь встретила её холодным ветром и звёздами, которые светили так же равнодушно, как и всегда. Она подняла голову к небу и, чувствуя, как слёзы текут по щекам, произнесла одними губами:

— Я найду свой путь. Я не позволю им победить.

Она шла вперёд, в темноту, оставляя позади всё, что когда-то было ей дорого. И она знала, что этот путь будет долгим и трудным. Но она также знала, что у неё есть цель. И что она никогда не сдастся. Потому что она — Серебряная Стрела. И она всегда попадает в цель.

Часть I. Глава 7. Потерявшая счёт

Она вышла за ворота цитадели на рассвете, когда небо над горами только начинало сереть, а первые лучи солнца ещё не коснулись шпилей главной башни. Ветер был холодным и колючим — тем самым, осенним, который пробирается под одежду и оставляет на коже мурашки, даже когда ты закутан в плащ. Вельда не чувствовала холода. Она не чувствовала ничего.

За её спиной остались стены, которые она знала с двенадцати лет. Каждый камень, каждая трещина, каждая выбоина — всё это было частью её жизни, её истории, её веры. Теперь она оставляла это всё позади. Не как беглец, не как предательница. Просто как человек, который больше не мог здесь оставаться. Потому что если бы она осталась, она бы сломалась. Или стала такой же, как они.

Она шла по дороге, уводившей от цитадели вниз, к лесу, который начинался у подножия холма. Шаги её были ровными, но внутри неё, там, где ещё вчера была ярость, теперь была только пустота. Та самая пустота, которую она знала слишком хорошо. Она чувствовала её в тот день, когда держала на руках тело Мары. Она чувствовала её в ту ночь, когда стояла среди тел врагов. Она чувствовала её каждый раз, когда думала о том, что Свет, которому она служила, был ложью.