Егор Конюшенко – Хроники Расколотого Трона (страница 11)

— Оставьте их мне, — ответил барон с холодной, расчётливой уверенностью. — Они будут устранены. Завтра ночью. Как несчастный случай.

Вельда не знала, сколько времени она простояла там, прижавшись спиной к стене, чувствуя, как каждый удар её сердца отдаётся в висках. Она видела лица культистов, видела карты на столе, видела оружие, которое они готовили для войны. И она понимала, что всё это время она была пешкой. Все они были пешками.

Она бесшумно поднялась по лестнице, стараясь не смотреть вниз. Она знала, что если обернётся, если увидит их лица, она не сможет сдержаться. Она убьёт их всех. Прямо сейчас. Но она знала и то, что это ничего не изменит. Орден просто отправит новых людей. Новых пешек. Новых солдат, которые будут верить в Свет и умирать за него, не зная правды.

В комнате Каллан всё ещё спал, когда она вернулась. Она села на край кровати, чувствуя, как холод просачивается сквозь кожу, как дрожь, которую она сдерживала, начинает вырываться наружу.

— Вельда? — его голос, сонный и встревоженный, донёсся из темноты. — Что случилось? Ты вся дрожишь.

Она не ответила. Она просто сидела, глядя в темноту, и чувствовала, как внутри неё, там, где только что была тревога, теперь была только пустота. Та самая пустота, которую она знала слишком хорошо.

— Они знали, — сказала она наконец ровным, почти безразличным голосом. — Орден знал. Они знали, что барон Вальдемар сотрудничает с культистами. Они знали, что он поставляет им оружие. И они послали нас сюда, чтобы проверить, готова ли я предать их.

Каллан сел на кровати, и в тусклом свете луны, проникавшем сквозь шторы, его лицо было бледным, как мел.

— Ты уверена? — спросил он, и в голосе его послышалась та же дрожь, которую она чувствовала в себе.

— Я слышала их, — ответила она, и голос её стал твёрже, холоднее. — Я слышала, как барон говорил о поставках. Я слышала, как он сказал, что нас уберут завтра ночью. Как несчастный случай.

Он не ответил. Он просто сидел и смотрел на неё, и в его глазах она видела то, что он не говорил: что он боится. Не за себя — за неё. За них.

— Что мы будем делать? — спросил он наконец тихо, почти беззвучно.

— Мы будем жить, — ответила она с той же стальной нотой, с какой отдавала приказы в бою. — Мы выживем. И мы узнаем правду. Всю правду.

Она повернулась к нему, и в её глазах, освещённых лунным светом, горел тот самый холодный огонь, который появлялся у неё перед боем. Не Свет Ордена. Не Свет Церкви. Её собственный свет. Свет той, кто решила, что больше не будет пешкой.

— Завтра, — сказала она, — мы уйдём. Не как солдаты Ордена. Как люди, которые хотят жить. И мы будем искать правду. Пока не найдём её.

Он взял её за руку и сжал её пальцы — крепко, как сжимают рукоять меча перед боем. И она почувствовала, как его тепло разливается по ней, согревая тот холод, который поселился в её груди.

— Мы сделаем это вместе, — сказал он. — Мы всегда делаем это вместе.

Она кивнула и, прижавшись к нему, закрыла глаза. Она знала, что завтра всё изменится. Что они уже никогда не будут прежними. Что Свет, в который она верила, больше не будет для неё тем же Светом. Но она также знала, что у неё есть он. И это — единственное, что имело значение.

Часть I. Глава 6. Прощание с Серебряным светом

Обратный путь до цитадели она не запомнила — только мелькание деревьев, стук копыт и холод, который не отпускал ни на миг. Она вошла в кабинет командира без стука — распахнула тяжёлую дубовую дверь с такой силой, что та ударилась о стену и жалобно звякнула бронзовой ручкой. Командир Вентрис сидел за своим столом — массивным, дубовым, заваленным свитками и картами. Он поднял голову, и его глаза, тёмные и глубокие, встретились с её глазами. В них не было удивления. Не было страха. Только то же самое, что она видела в глазах барона Вальдемара: знание. Он знал, что она придёт. Он ждал этого.

— Капитан Вельда, — произнёс он ровным, спокойным голосом человека, привыкшего к тому, что его приказы не обсуждаются. — Я не ожидал тебя так рано.

— Вы знали, — сказала она ледяным тоном. — Вы знали, что барон Вальдемар сотрудничает с культистами. Вы знали, что он поставляет им оружие. И вы послали нас туда, чтобы проверить, готова ли я предать вас.

Вентрис медленно поднялся из-за стола. Он был высоким — выше её, выше Каллана, — и в его фигуре, прямой и неподвижной, чувствовалась та особая, властная уверенность, которая бывает у людей, привыкших повелевать. Он обошёл стол и остановился напротив неё, глядя сверху вниз, и в его взгляде она не видела ни раскаяния, ни оправдания. Только оценку.

— Ты права, — сказал он всё так же ровно. — Я знал. Я знал обо всём. О поставках, о культистах, о бароне. Я знал, что они готовят войну. И я знал, что ваш отряд — лучший из тех, кто мог бы это проверить.

— Вы послали нас умирать, — сказала она, и в голосе её послышалась дрожь — не от страха, от ярости. — Вы послали нас в ловушку. Вы знали, что мы можем не вернуться. Вы знали, что Мара...

Она замолчала, чувствуя, как слова застревают в горле. Она не могла произнести имя Мары. Не здесь. Не перед ним.

— Мара была хорошим солдатом, — сказал Вентрис без скорби, без сочувствия, просто констатируя факт. — Она погибла, выполняя долг. Это то, за что мы платим им. Это то, за что мы платим всем.

— Вы платите им жизнями? — спросила она, и голос её стал твёрже, холоднее. — Вы платите им кровью, чтобы скрыть свои преступления?

— Я плачу им, чтобы защитить Свет, — ответил он с твёрдостью, присущей ему в бою. — Иногда, Вельда, Свет требует тени. Иногда, чтобы сохранить мир, нужно приносить жертвы. Ты должна понять это. Ты должна молчать.

— Молчать? — переспросила она с горькой усмешкой. — Вы хотите, чтобы я молчала о том, что вы послали мой отряд на смерть? Вы хотите, чтобы я молчала о том, что вы покрываете предателя?

— Я хочу, чтобы ты помнила, — сказал он тише, но не менее твёрдо, — что мы служим не себе. Мы служим Свету. И иногда Свет требует жертв. Ты видела это. Ты знаешь это.

— Я знаю только то, что вы предали нас, — ответила она. — Вы предали моих людей. Вы предали Мару. Вы предали всё, во что мы верили.

Она повернулась и, не прощаясь, направилась к двери. За её спиной голос Вентриса прозвучал снова — тихий, почти мягкий, но в нём слышалась та же стальная нота, с какой он отдавал приказы:

— Подумай, Вельда. Подумай о том, что ты делаешь. Если ты расскажешь правду, ты разрушишь всё, что мы строили. Ты разрушишь Орден. Ты разрушишь Свет.

Она не обернулась.

В коридоре её ждал Каллан. Он стоял у стены, прислонившись плечом к каменной кладке, и его лицо, обычно спокойное и уверенное, было бледным. Он слышал всё. И в его глазах она видела то, что не могла выразить словами: страх. Не за себя — за неё.

— Вельда, — сказал он тихо, почти неслышно. — Ты не должна идти к Орлину. Если ты расскажешь ему правду, они уничтожат тебя. Они уничтожат нас.

— Я должна, — ответила она твёрдо. — Я должна рассказать ему правду. Я должна рассказать всем.

— И что это изменит? — спросил он с горечью. — Ты думаешь, Орлин не знает? Ты думаешь, он не догадывается? Он — часть этого. Все они — часть этого. Свет, которому мы служим, не такой светлый, как нам казалось. Мы не можем изменить это.

— Мы можем попытаться, — сказала она без сомнений. — Мы можем хотя бы попытаться.

Он шагнул к ней и взял её за руку. Его пальцы были тёплыми, и она почувствовала, как это тепло проникает сквозь холод, который сжимал её грудь.

— Я не хочу потерять тебя, — сказал он с той уязвимостью, которую показывал только ей. — Я не хочу, чтобы они уничтожили тебя.

— Они не уничтожат меня, — ответила она. — Я не позволю им.

Она высвободила свою руку и, не оглядываясь, направилась к лестнице, ведущей в башню Орлина. Каллан не пошёл за ней. Он стоял в коридоре, глядя ей вслед, и чувствовал, как внутри него, там, где только что была надежда, разрастается страх. Он знал, что она права. Но он также знал, что правда, которую она собирается рассказать, может стоить ей жизни.

Орлин сидел в своей башне, в том самом кресле, в котором она видела его сотни раз, и смотрел в окно. Когда она вошла, он не обернулся. Он просто сидел, глядя на догорающий закат, и в его единственном глазу, обычно холодном и оценивающем, она увидела то, чего не видела никогда раньше: печаль.

— Я знал, что ты придёшь, — сказал он тихо, почти беззвучно. — Я знал, что рано или поздно ты узнаешь правду.

— Вы знали, — сказала она, и голос её дрогнул. — Вы знали, что они делают. Вы знали, что они послали нас умирать. И вы ничего не сказали.

Он медленно повернулся к ней, и в его глазах, освещённых тусклым светом свечи, она увидела ответ.

— Я знал, — сказал он. — Но я ничего не мог сделать. Они слишком сильны. Слишком влиятельны. Если я заговорю, они уничтожат меня. И они уничтожат тебя. Ты должна понять, Вельда: Свет, которому мы служим, несовершенен. Он создан людьми. А люди иногда ошибаются. Иногда они предают.

— Тогда зачем мы здесь? — спросила она с той же горечью. — Зачем мы сражаемся? Зачем мы умираем?

Он поднялся из кресла и, подойдя к ней, положил руку на её плечо.

— Мы здесь, чтобы защищать тех, кто не может защитить себя, — сказал он с той редкой, тёплой нотой, которую она слышала только в самые трудные моменты. — Мы здесь, чтобы делать то, что правильно. Даже когда правильно — это трудно. Даже когда правильно — это больно.