Егор Иванов – Все работы хороши (страница 10)

- Ну так он же сказал, что скоро все изменится…

- Скоро? Когда скоро? Сколько ты там работаешь? За это время много что изменилось?

- Ну вывеска поменялась при входе.

- Да? Дай угадаю, старая сгорела или её кто-то украл.

- Ветром сорвало.

- Во-во. Перемены! Закачаешься! Рви, Димас, РВИ! Не думай!

- А как же коллектив, а как же там товарищество, сейчас сложная ситуация, как я уйду-то?

- Как-как… встаешь и уходишь. Сложная ситуация, а когда простая будет? Была хоть раз простая ситуация? Никогда не было простой ситуации. А после этой сложной будет другая сложная, а потом у меня кошка рожает, жена, собака, всегда что-то будет у них не так, понимаешь, у них! Но не у тебя. Про тебя никто не думает. Если ты про себя не подумаешь, никто про тебя не подумает. Рви. Димас. Рви.

- Ну как же так, я не могу. Совесть не позволяет.

- Да засунь ты свою совесть…

- Не могу, Женек, ну не могу. Вот переворачивается все. Мы вроде разговаривали, и я, вроде, как бы, согласился. Слово дал, что ли. Пообещал. Понимаешь?

- Ну ты же не говорил прямо так «я обещаю», значит ничего страшного.

- Ну так нет, но все ровно. Не могу, Женя, не могу. Пол годика, может годик еще посижу, чтобы слово сдержать, там посмотрим.

- Пф… да… и будешь ты так сидеть всю жизнь… А ты не думал, зачем он тебя уговаривал остаться? Ты что такой незаменимый работник и работаешь такую незаменимую работу?

- Ну, я не плохо работаю. Иногда.

- Ага. Зачем ты ему нужен?

- Да я откуда знаю, че пристал, говорит как к сыну ко мне относится, приглянулся я ему, видимо, откуда я знаю.

- Хм… странно. Я по знакомым пробью, вдруг что-то узнаю. Мне это кажется очень странным делом, Димас. Предчувствие у меня не доброе.

- Слушай, ну не придумывай, а?

- Ладно. Не бери в голову. Только дергай. Послушай меня, я тебе говорю. Наплюй на всех, помоги сначала себе, и только потом ты сможешь помочь окружающим.

- Нет, Женек, я так не могу.

Дима Исков шел домой и раздумывал над словами друга. Женька устроился очень хорошо, много зарабатывал, и, вроде как, любил то, чем занимался, поэтому его словам можно было доверять. Он доказал свою правоту на практике. Если у него получилось идти вперед и добиваться своего, то может быть, и у Димы тоже получится?

А что, если правда дернуть? Ну да, ну не удобно, а что, если дернуть? А что, если прямо вот всё-таки прийти, и сказать, мол спасибо, конечно, но я передумал, и мне надо идти. Нет-нет, не уговаривайте, очень благодарю, но я пошел. А? Женька ведь дело говорит, если самому о себе не заботится, то никто о тебе не позаботится. Все хотят только что-то поиметь.

И волна желаний перемены в жизни снова накатывала на Диму. Сначала она была далеко от берега, её было даже не видно, лишь маленький белый барашек сворачивался сверху, но она приближалась. Волна стала нащупывать дно, встала на него своими мощными ногами, начала подниматься, огромное чувство перемен раскрылось во всей красе, радужные брызги разлетелись в разные стороны, накрыли Диму и унесли с собой.

На следующий день Дим проходил мимо музыкальной школы. Это утро было каким-то необычным, там шумела музыка, подходили родители с детьми, дети держали в руках музыкальные инструменты. Очень легко было угадать пианистов, нет, они не тащили рояль, они шли налегке, когда скрипачи и гитаристы несли на инструменты в руках. Дети были одеты в костюмчики, на мальчиках были бабочки, на девочках юбочки.

Это могло вызвать только улыбку. Дима почувствовал какое-то единое торжество с этими детьми, он радовался за них, ведь сегодня с ними должно было произойти что-то значительное. Серьезное испытание в жизни, возможно даже первое серьезное испытание.

Как им, должно быть, страшно. На маленького человечка направлены сотни глаз, все они ждут, когда человечек начнет играть, а человечек сидит и не начинает, его руки покрылись потом, он проглатывает сухой комок и не двигается. Руки опускаются на клавиши или струны и промахиваются, пальцы не слушаются, он играет что-то не то и не может ничего с этим поделать, мышцы сжимаются, превращаются в камень, страшно, безумно страшно, только черная ткань, которая свисает по краям сцены стоит перед глазами. Через миг всё закончилось, он встает, и еле идет, потому что от нервов ему защемило ногу, ему, маленькому ребенку, больно ходить от того, что он только что пережил.

Тяжелое, трудное, невыносимое испытание. Для сторонних зрителей еще один скучный номер, или милый мальчик или девочка, которые перепутали ноты, а для него… для него это самая настоящая пытка.

Дима видел, как родители один за другим заводят своих детей в это здане, они держат их за руку и заходят вместе с ними. Не бросают, думал Дима.

И тут одна мама пронеслась мимо, в её рука трепыхался мальчик, маленький, совсем маленький, с гитарой на спине. Она через каждое мгновение поднимала руку и смотрела на часы.

- Так, мне надо бежать, я ужасно опаздываю. Иди сюда, поцелую, - целует, - вот так. Ты молодец, ничего не бойся, у тебя все получится. – Женщина обняла сына, снова посмотрела на часы и побежала прочь.

Мальчик стоял и смотрел ей в след. Он видел, как мимо него проходят другие дети, с родителями. Взялся за лямки гитарного чехла, сел на бетонную часть забора и заплакал. Ему было страшно, а мама его оставила, одного, совсем одного. Она бросила его в самый сложный момент в его жизни, в тот самый момент, когда ему была нужна поддержка.

Да, её можно было понять, в её взрослой жизни были дела, те самые важные дела, взрослые дела, работа, может быть она мечтала о повышении, может быть мечтала найти место получше, а может быть бежала за тем, чтобы найти свое призвание, или денег на еду… но как бы то ни было, она оставила его в самый сложный момент жизни.

Пока Дима добирался до работы, он постоянно думал. Что же он, предатель, что ли какой-то? Что же он, как крыса побежит с тонущего корабля? Что же он, продаст место, в котором так долго работал, и ради чего? Ради какой-то там несбыточной мечта? Ведь если Герман Андреевич просит, значит это действительно нужно. Если говорит, что сложно, значит это действительно сложно. Нельзя, нельзя бросать людей в сложной ситуации, не по-товарищески это, не по-человечески.

А если бы Диме было тяжело? Он бы, наверное, хотел, чтобы от него не отворачивались при первой возможности, как много компания в него вложила? Ведь вложила? Что-то да вложила. Нельзя, ну как же так можно, ну нельзя же, да? Женя стройно говорит, но уж как-то слишком своевольно, не по-человечески, слишком уж он думает только о себе. Не могу. Не могу я так. Бросить всх и уйти, ну не могу и все.

Нужно сделать так, чтобы все было хорошо, спокойно все обдумать, чтобы никого не обидеть, чтобы никого не бросать, Дима думал поработать еще годик, а потом уже постепенно отходить от дел. Выбрать самое благоприятное время, чтобы никому не мешать, чтобы никому не было больно или обидно и тогда да. Чтобы всем угодить. А то, что он год жизни потратит, так это ерунда, это же не десять, это же не пятнадцать и не двадцать пять.

На том Дима и порешил, что он лучше останется в ладу со своей совестью, лучше он будет честным человеком, честным, перед самим собой, чем подведет других. Да, немного не укладывается в планах, но ведь быть достойным человеком не просто. Хорошо быть достойным человеком, когда ничего не происходит, а ты попробуй быть таковым, когда жизнь ставит выбор? Это не просто. Ощущение чувства долга взяло верх.

Этой ночью он спал плохо, постоянно ворочался и совсем не выспался. Диме снилось, будто бы он видит свет, поворачивается к нему, идет, вытягивает руки вперед, вот, он уже чувствует это тепло, вот он уже может взять его в руки, но тут вырастает ржавая железная решетка, она поваляется внезапно, из ниоткуда, руки Димы сразу торчат сквозь неё, грудь упирается и он не может дотянуться. Остается всего несколько сантиметров. Тогда он разворачивается и видит другой свет, начинят бежит, но ноги не слушаются, все движется медленно, но всё же Дима приближается к свету, протягивает руки и снова его останавливает железная решетка. Дима смотрит по сторонам, с неба начинают падать решетки и перекрывают всё вокруг, он стоит среди сплошной тюрьмы, которая усеяна проржавевшим железом. Дима пытается проскользнуть в маленькие щели, но у него не получается. Весь металл приходит в движение и наваливается на него. Дима оказывается в стальном гробу, а железо всё валится и валится сверху.

Дима открыл глаза, подушка была мокрой, рядом звонил будильник. Сон закончился.

Глава 11

С того дня в Диме что-то сломалось. Всё случилось вроде бы по собственной воле, но все ровно, против неё. И это ощущение, будто бы кто-то другой влез в его тело и двигает руками, было невыносимым.

Дима делал то, что хотел, он был твердо в этом уверен, он честный человек и поэтому так поступает, но на самом деле он делает то, что ему приказали. Если бы его обманули очень грамотно, то с этим не было бы никаких проблем, но его обманули не на столько хорошо и оставалась тонкая щелочка, крохотный просвет, сквозь который можно было увидеть, что это не его решение.

От этого было еще хуже. Эта щелочка для сомнений была на столько узка, что позволяла усомниться, но не позволяла усомниться на столько, чтобы что-то изменить. Дима знал, что его обманывают и продолжал обманываться.