Егор Анохин – Соловьяне Алтая (страница 12)

Мужики заулыбались, стали на свой лад комментировать рассказ Семена Михайловича.

…Тут подъехал Петр. Ребята дружно встретили его, загалдели. Сняли с телеги бочку с пивом и канистру с вином. Через два часа стало темнеть. Мужики «наклюкались» до такой степени, что каждый говорил на свой лад, себя не слушая и соседа, но усиленно требуя к себе внимания.

Надо сказать, что когда часть мужиков домой вернулась, начальство успокоилось, и никто не вспомнил об оставшихся на берегу Святого ключа. А дома были рады, что их нет: спокойнее жилось.

Николай спустил резиновый шланг в бочку с пивом и не отходил от нее уже третьи сутки. Только войдет в разум – и сразу за шланг. Попьет – и опять в обнимку с бочкой. Семен к пиву не прикасался, налегал на вино: он с первого стакана понял, что в нее, видимо, Петр налил спирта – чтобы войти в пай.

Дождь будто схлынул, и туман висел на горах, пропитывая влагой и траву, и сено. Закусывать и принюхивать стали хлебом. Тихонович же отрезал кусок мякоти от баранины и ел сырым. Семен, заметив, спросил, как это он может, сырое-то мясо? Тот ответил:

– Привык на войне. Ходили в разведку, попали в облаву на болоте, попрятались меж кочек. Я опустился в болотную жижу, так что лишь голова снаружи осталась, шапку сбросил, волосы распустил, притих. Немцы с кочки на кочку перепрыгивают, фонарями шарят в вечерних сумерках. Кого заметили, пристрелили. Один стал левой ногой на кочку, а правой мне на голову. Да еще развернулся на ней, постоял немножко и ушел. Сдержал я, выдюжил.

Вылезли, кто жив остался, из болота, собрались. Наши между тем откатились, и мы далеко в тылу немцев оказались. Надо как-то пробираться, но голод одолевать стал. Тяжеловато пришлось, и тут набрели вскоре на лошадь, которую изрядно волки объели. Мы, значит, ребер наломали, другие головой побрезговали, а я прихватил ее. С ней и дошел до своих. Вот так, брат. А нынче думаю, Семен: того, кто нас предал и поставил сегодня на колени перед немцами, заставить бы неделю есть эту самую конскую сырую голову. Чтоб, значит, дорожил победой, памятью о погибших…

– Ладно, ладно, – успокоил собеседника Семен, – давай помянем, кто не вернулся – плетью обуха не перешибешь… Мы же стадо. Вот только дети да внуки чем провинились? Ну да ладно, к Богу эту политику. Сейчас грешно и немодно о ней говорить.

Тихонович согласно кивал головой. Добавил:

– Я всегда был беспартийным, но скажу, что при коммунистах жить было легче, интереснее. Тогда главным был человек труда, а сейчас кто? Коммерсант, спекулянт, перекупщик.

– Вот видишь, – встрепенулся Семен, – опять о политике. Все! Бросаем. Давай выпьем.

После нескольких стаканов глаза у приятелей стали слипаться, разум мутнел. Но спать не хотелось, и они вновь разговорились. Когда уже все спали, кто где мог и как мог, Семен включил плафон в тракторной кабине, пошарил в висевшем на руле пиджаке папиросы, достал, закурил. Закурил и Тихонович.

– Семен, – обратился он, – скажи честно, ты в Бога веришь? .

– А как сказать, не видевши? Утверждать не станешь, а вот когда после аварии мне операцию делали, я аж замолился, Бога просил помочь. Потом будто бы и не вспоминал. А к чему тебе?

Тихонович, опрокинув очередной стакан, заплетающимся языком спросил:

– Ну, а если веришь, сходи к Богу, спроси, когда дождь перестанет. Сено надо б убрать. Попроси… пусть… даст хорошей погоды, а то хана и колхозному, и личному скоту. И хлебушко… на склонах смыло, илом занесло.

– Ты что сдурел? – Удивился Семен. – Поп я, что ли? Куда я пойду?

– Боишься один, пошли… вместе. Давай выпьем для смелости и пойдем! Разве только пьяных не запустят на личный прием? Ну, пока дойдем, протрезвеем.

Вскоре Тихонович, запутавшись в мокрой траве, упал и заснул. Семен Михайлович, не заметив, что остался один, разговаривал сам с собой:

– Держись, Семен. Иди, тебя до Бога послали просить хорошей погоды.

Он едва передвигал ноги и, сделав круг по траве, вдруг увидел тусклое сияние плафона перед собой и рулевое колесо с накинутым пиджаком. Семен Михайлович запамятовал о тракторе, плафоне и рулевом колесе и теперь смотрел все пристальнее и пристальнее. Подойдя ближе, стал различать голову, плечи и слабое свечение – ну точь-в-точь, как в церкви.

– Так это ж самый Бог-то и есть, – подумалось ему.

Звон в голове мешал ему всматриваться и вслушиваться, и вскоре он потерял реальное мироощущение.

…Утром мужики проснулись уже при солнце. Пришел Тихонович, осмотрелся, спросил:

– Мужики, а где ж Семен Михайлович? Мы же вчера с ним к Богу ходили. Он еще не вернулся?

Мужики кисло посмеялись, но Семена стали искать в траве, под кусты заглядывали и нашли сонного и стоявшего на коленях в обнимку с передним колесом «Белоруса». Плафон еле светился. Тихонович тихонько растолкал Семена, и, как только тот открыл глаза, поднес ему стакан с вином и ломоть посоленного хлеба. Семен сразу выпил и стал долго и усердно жевать хлеб. Постепенно все собрались вокруг него, смотрели, слушали.

Тихонович спросил:

– Ну что, ходил? Спросил, когда вёдро-то станет?

Семен дожевал, закурил, стал восхищенно рассказывать:

– Прихожу в приемную небесной канцелярии, дверь в кабинет Бога приоткрыта, вижу, планерка у него. Я кое-как сообразил, что Бог из отпуска только что вернулся и своих помощников и замов расспрашивал, требовал отчета. И вот он недовольно, в сердцах, стал распекать зама: «Я, когда уходил в отпуск, что тебе наказывал? Чтобы ты послал дождь туда, где пыль, где ждут и где просят. А ты что наделал? А? А ты послал дождь туда, где он уже был, где жнут и где косят. Зам., значит, оправдывается: «А я ж с глушинкой, не так, видно, понял. Теперь уж сами дело исправляйте». «Да уж, – гневится Бог, – видимо. Вот только времени летнего мало осталось. Люди вряд ли, управятся одни со своими делами. Сегодня же пошлю ночью ветер, а днем жару. Если поторопятся и ночи будут прихватывать, то, пожалуй, будут и с сеном, и с хлебом». Мужики враз заговорили:

– Дай-то Бог. Хоть бы погода образумилась. Уж мы б постарались. Иначе всем каюк. Господи, пошли нам сухой и тихой погоды. Уж мы б наверстали…

Разжаловали

Первый день последнего летнего месяца выдался дождливым и туманным: после жарких июльских дней люди, наскучавшиеся по дождику, были рады ему. Земля потрескалась, и вот теперь дождик затягивает эти трещины, а свежим воздухом дышалось легко и приятно.

По дороге, что высоко над рекой, шла веселая компания. Дорога та была узкой, грязной, иногда попадались лужи из теплой дождевой воды, по которым мужики брели напрямую.

Впереди шел Петр, в одной руке он держал повод лошади, что была впряжена в телегу на резиновом ходу, а другой вел незнакомого мне мужчину в военной форме. Рядом шел дядя Андрей с баяном. Мужики слаженно пели пьяными голосами.

За телегой шли жены Петра и дяди Андрея в обнимку и о чем-то увлеченно разговаривали. Они обходили лужи, иногда сходили с грязной дороги и шли по мокрой траве, обтирая свои резиновые блестящие сапоги.

Дядя Андрей знал очень много песен, отлично пел и замечательно играл на баяне. С ним легко было петь, и все старались на какой-либо гулянке пригласить его в свою компанию. Когда друзья были трезвыми или только навеселе, они пели патриотические песни, потом переходили на лирические. Но чем больше добавляли, тем жалобнее и протяжнее становилось пение. И по тому, что поют, можно было определить, в каком состоянии вся компания.

Андрей сделал проигрыш, растянул, как можно шире меха баяна, запел, прислушиваясь лишь к звукам баяна:

– Эх, Семеновна, баба русская, с горы катилася, юбка узкая, – Петр положил руку на меха баяна:

– Заворачивай к «писарчуку»!

Баян смолк, смолкли и мужики. Все свернули к моему дому. К Петру подошла жена, взяла из его рук повод:

– Вы как знаете, а нам бы управиться успеть. Сегодня суббота, баньку топить надо. Долго не засиживайтесь, ждать будем,

Женщины сели в телегу и уехали, а мужики зашли я ограду, прошли на летнюю кухню. Я усадил гостей за стол, жена поставила летнюю закуску. Петр скомандовал:

– Хозяин, ставь «бутылёк», гуляю сегодня.

Открывая бутылку, я спросил:

– Новенькое что-нибудь расскажешь?

Тот, улыбаясь во все лицо, проговорил:

– Выдохся, ничего уж нет в запасе, все я тебе рассказал, но вот заложник у меня есть. Встретил дружка своего – из армии вернулся. Может, он что-нибудь интересное поведает…

Через несколько минут Иван Милушкин рассказывал:

– Я моложе вас лет на десять, и потому вы меня плохо помните. Мне почему-то всю жизнь не везло. Маленькими мы вот с Петром как-то бегали смотреть молотилку, а пьяный бригадир Лапоть наскочил на ораву пацанов, что шла следом и глазела на это чудо техники. Конь его и наступил кованым копытом мне на пятку и оторвал ее от костей. Я сразу-то не заметил, а потом глянул и от страха потерял сознание. Спасибо бабке Акулине, та перевязала и заговорила. Заросло все, как на собаке. После семи классов я окончил при МТС курсы трактористов и работал на тракторе. Курить пристрастился. Один раз мыл запчасти керосином, а в зубах папироса, керосин вспыхнул, и обожгло мне руки и лицо. С тем и в армию попал.

Однажды весной были на учениях, смотрю, мужики пашут на МТЗ, захотелось и мне попахать. Я свои упражнения сделал – и к ним. Дайте, говорю, мне попробовать. Сцепил все их плуги за свой Т-34 и попер. Танк идет, не чует плугов. Вот, думаю, почему же в колхозы не дают таких машин? Ну, поснимали бы стволы да башни – и трактор готов. Чем не помощь селу? Нет же, делают какие-то карлики и думают хлеба дождаться. Побросали танкисты учения, съехались к моей полосе, глазеют, одни радуются, другие удивляются. Земля за плугами мелко рассыпается, поверхность ровная. Но, как говорят, хорошего помаленьку. Черти – они всегда за плечами сидят. Если человеку немного радость, то они всегда ее испортят. Вот оно, начальство. Думал, меня похвалят, что я этим мужикам за три часа их дневные нормы выполнил. Нет, меня похвалили другим боком. Сперва на «губу» посадили, потом из части выгнали и чуть под трибунал не отдали, потом в стройбат перевели. Через некоторое время вызывают в штаб и направляют ординарцем к генералу.