Егор Анохин – Соловьяне Алтая (страница 14)

Отец и сам уж напоминал сыну, что, мол, пора в степь перебираться, да сын все никак смелости не наберется. Жаль отца, да и только. Но закон есть закон, запряг сын лошадь в сани, усадил отца, повесил дробовик на плечо и поехал селом в степь. Приехали на место. Мороз, поземка шевелится, с косогора доносится волчий вой. Ждет отец, когда сын столкнет его с саней и оставит одного, а сын ждет и сам не знает чего. Дело к вечеру, мороз крепчает. Такой же крепости и задумка в голове Прокопия засела. И не может он от нее избавиться. Связала она его по рукам и ногам, не дает столкнуть отца в снег и уехать домой. Перебороло сердце рассудок, очистила душа голову от мыслей черных. Снял Прокопий тулуп с себя, накинул на плечи отцу, развернул коня и поехал обратно. Лошадь прядала ушами, порывалась домой, подгоняемая морозом и волчьим воем. Прокопий попутно заехал на свое поле, наложил соломы в сани в серединку, спрятал отца. С тем и приехал домой по темноте. Ввел отца в дом и спрятал его в подполе, а своим родным сказал, что отвез отца в поле – чтоб ненароком кто из своих не проболтался. Утром лезет в подпол за картошкой и там беседует с отцом, кормит его и лечит настоями разных трав.

Поправился к весне отец. Сын завалинку откопал, оконце вставил: светло стало в подполе. Отец стал заниматься починкой детской обуви. Наступила посевная, отсеялись благополучно и на удивление рано, наступившее потепление прогрело землю, и вышли дружные всходы зерновых. Но однажды ночью подул ветерок, ударил сильный мороз, и посевы погибли.

Паника охватила все село. Стали вновь пересевать, выгребая из амбаров зерно, которое оставляли на пропитание вплоть до нового урожая. Сеяли и не думали, чем же семью кормить все это время. А впереди предстояли заготовка леса, ремонт изгороди и загонов, сенокос и сама уборка – очень тяжелые работы, и без хлеба их не осилить. Но если не посеять, то и ждать будет нечего. Это вызывало тяжкий и тягучий страх за себя и за своих детей. «Ладно, как-нибудь проживем, – утешали себя люди, – авось выживем, мир не без добрых людей – помогут. Будем Бога просить, может, не оставит без внимания».

Каждый рассуждал по-своему, а Прокопий – к отцу. Так, мол, и так, морозом все посевы побило, что делать? Всю ночь просидели отец с сыном в подполе, ломали голову, что делать.

Отец предложил Прокопию семенной участок засеять зерном, что было в амбаре, а остальную площадь засеять соломой. «Нужно, – говорил отец, – раскрыть ригу и вывезти в поле всю солому, вместе с мякиной, так как после молотьбы цепами там много зерна осталось. Разбросай по полю ровным слоем, погоняй по соломе овец, потом в несколько рядов проборони. Успеешь за оставшиеся майские дни пересеять, – будешь с хлебом, в июнь уйдешь – не получишь ничего. А если и вырастет что-то осенью – не успеешь убрать, погода не даст. Сейчас иди, поднимай всю семью, пусть дети возят солому в поле, а вы с женой сейте семенной участок и бороните крест на крест, чтоб без перепашки. Ну, с богом, сынок!»

Несколько суток работала семья Прокопия в поле. Соседи все удивлялись, что это Прокопий делает. Некоторые поговаривали: «Уж не сошел ли Прокопий с ума от горя?» Но Прокопий был в своем уме и делал все, как велел отец. Как бы тяжело ни было, но отсеялись. После этого выпало несколько дождей, и установилась теплая погода. Прокопий ежедневно ездил в поле и ждал. Вскоре показались и всходы, сначала редкие, потом выровнялись и радовали глаз. Прокопий доложил отцу о своей удаче и занялся ремонтом пригонов. Через месяц, а кто и раньше, поехали люди искать хлеб на пропитание, повели со двора кто корову, кто коня, а другие одежду, особенно из женского наряда, и холсты.

Прокопнй же и его семья жили спокойно, а осенью, когда стали убирать хлеб, многие приходили к Прокопию на деляну и смотрели, что у него получилось. А получилось совсем неплохо, это признавали все. А когда убрали урожай и засыпали в амбары, состоялась сходка села. Где Прокопия попросили рассказать перед народом, как это он додумался до такого. Все его хвалили и ждали, что скажет.

Прокопий вышел перед людьми, как на казнь, покрасневший, потный и сильно смущенный. Поклонился в пояс публике и заплетающимся языком сказал:

– Простите меня, люди добрые, не губите мою душу грешную, не сиротите детей моих. Повинен я перед вами: это придумал мой отец, я его вернул с поля, прятал в подполе, и сейчас он жив.

Площадь молчала, как перед дракой. У всех в голове роились одни и те же мысли: «Молодец, Прокопнй, что отца сохранил. Нам и своих стареньких родителей жаль было вывозить, но все боялись самими же принятого закона. А хорошо же дед придумал. Недаром говорится: «Если б молодость умела, если б старость могла…» Так пусть же с сегодняшнего дня будет по новому, по Прокопьеву». Потом кто-то из середины толпы крикнул:

– Теперь и мы своих стариков вывозить не будем, пусть доживают свой век дома.

– Молодец, Прокопий, прощаем.

Потом еще и еще, и не разобрать уже, кто, о чем говорил. Но тут все разом утихли, и было решено: чтобы с этого дня стариков докармливали дети, не вывозили в поле. С тех пор так и стали жить старики с детьми. Но кажется мне, что вновь возвращается тот дикий обычай. Уходят старики на старости лет в дома престарелых, другие коротают в одиночестве безрадостные дни, третьи скитаются по чужим людям. При живых-то детях…

Дед Тихон замолчал, молчали и пассажиры, переживая всяк по-своему. Потом заговорили о наболевшем.

– Сейчас кооператоры да арендаторы выходят из колхоза с техникой, с землей и хлебом, а без стариков. Куда их девать-то будем? То хоть колхозы заботились, а сейчас их стараются разогнать всеми правдами и неправдами. Подняли огромные цены, огромные зарплаты, а платить нечем: не по карману колхозу такие расходы. Вот и стали закладывать в залог и скот, и поля, и строения, в долг жить стали. До стариков ли тут?

Автобус спокойно катил по дороге, его колеса мерно шуршали по гравию. Мимо окон мелькали с одной стороны столбы электролинии, с другой тополя лесополосы. Горы приближались, а с ними и Соловьиха.

Колдун

Я поведаю вам одну легенду, рассказанную мне одним дедом, который в свою очередь слышал в юности от другого деда, а вы уж сами решайте, верить вам или иронически улыбнуться.

Дедушка Семен смолоду водил дружбу с одногодком из Солдатова, а, возможно, и из другого села, кто теперь помнит? Только как поедет в лес за дровами или за строевым лесом, обязательно к дружку своему заедет. Это был среднего роста мужчина, худощавый, рыжеватый, с реденькой рыжей бороденкой, что росла пучками и принимала более или менее пристойный вид лишь, когда покрывала ровным слоем его скулы и подбородок (в этом случае он становился привлекательнее).

Говорил он неспешно, понятно и вразумительно. Если к нему приходил кто со своими мыслями, словами, идеями, уходил от него уже с его мыслями, словами и даже старался говорить на его манер. Звали его дедом Евсеем-кержаком. Зимой носил он баранью шапку, но клапанов никогда не опускал, на плечах имел полушубок, подпоясанный узорчатой самотканой опояской. В санях ездил стоя, имел сытых резвых лошадей, никогда их не понукал, ну просто не любил он ездить на таких, да и не водились у него такие. Семья у Евсея была большая, и кроме него е женой были в ней сын и пятеро дочерей.

Жил Евсей в крестовом доме, который по обычаю не обмазывали ни снаружи, ни изнутри, и не красили. Пол, потолок, и стены мыли горячей водой и терли голиком с дресвой. В таком доме угостят любого голодного, но посуду после него или выбросят или обработают пламенем на огне. Вот так, без врачей, самосохранялись и берегли здоровье и жизнь семьи.

Жили по нашим временам богато, а по тем средне. Ограда и огород были огорожены дощатым забором, во дворе было полно скота, хлеб растили и сено заготавливали сообща, но скотом занималась молодежь, а хозяин водил пчел – держал пасеку в триста колодок. Выпивал Евсей редко и в меру, не курил, не матерился, самое грубое выражение, которое он произносил, звучало так: «Ну, язви тебя совсем».

Зимой и осенью любил он ловить рыбу, ловил ее удачливо и мог из нее приготовить разнообразные закуски. Иногда свежемороженую рыбу продавал на сторону.

И в этот раз дед Евсей наловил и наморозил рыбы и, наполнив плетеный из ивовых прутьев короб, приехал в Соловьиху к своему другу, деду Семену. Тот его встретил радушно, угостил, как полагается, истопил баню, они помылись, повечеровали и собрались спать, а дед Семен и говорит:

– Ну что, Евсей, давай на ночь рыбу-то перенесем в сенцы, не ровен час, позарится, кто на рыбу, украдут. Всю, может, и не унесут, но ополовинить могут. Есть тут кому пошкодить. Евсей ему в ответ:

– Ложись, друг Семен, спать и ни о чем не тревожься, никто этой рыбы не возьмет.

Сказал и залез на полати, задремал. Семен подивился дружковой беспечности и не лег спать, а сел у окна и стал посматривать во двор.

Полная луна освещала скотные дворы, стоящую под навесом лошадь Евсея, мирно жующую сено. Скоро под окном промелькнули две тени, и Семен заметил двух мужиков с пустыми мешками на плечах. Сильный мороз загнал собак на сеновал, и потому они молчали, не лаяли. Воры обошли короб с рыбой, прислушались, осмотрелись. Было тихо. Один раскрыл мешок, а второй стал пригоршнями кидать в него рыбу. Семен тихонько прошел по избе, потрогал Евсея за ногу, прошептал: