Егор Анохин – Соловьяне Алтая (страница 13)

Прихожу, а генерал с орденами, но рябой, как и я, со шрамами. Посмотрел он на меня, встал из-за стола, обошел вокруг меня, покачал головой и стал листать личное дело. Потом закрыл папку и опять на меня смотрит, думал, что со мной делать. Потом, видимо, решив взять, улыбнулся:

– Ну что за штабисты, неужели лучшего не нашли?

А я и говорю ему смело так: .

– Товарищ генерал, хороших к хорошим отправили, а меня к вам.

Вижу, разозлился генерал, да и отправил в карцер, которым служил его гараж. Дверь замкнул и ушел.

Сижу и упрекаю себя: и зачем это с первого раза брякнул такое? Стало смеркаться, к вечеру дело пошло. Слышу, замок загремел, дверь открылась, и входит… генеральша. Свет включила, рассматривает меня, как коня на базаре. Мне примерно ровесница, может, чуть постарше. Лицом ну будто дочь генерала, а мне сестра – белобрысая и конопатая. Но статью хороша. Если свет отключить, то и умереть можно возле нее. Поздоровались.

Я встаю и, потягиваясь, начинаю рассказывать анекдот.

Сидят в комнате мать и дочь, мать – на диване, дочь – на подоконнике, на улицу смотрит. Шла мимо телка и стала потягиваться, аж прогнулась и хвостом покрутила. А дочь и спрашивает мать: отчего это телочка потягивается, а мать говорит, что бычка, мол, хочет. Дочь спрыгнула с подоконника и, потягиваясь, спросила мать, а отчего это я потягиваюсь? А мать и говорит ей, что ты, мол, дочка растешь, период такой. А та в голос – телочке так бычка, а мне…

Промолчала генеральша, открыла дверцу «Волги» и говорит:

– Тут спи, а в бардачке еда.

Замкнула гараж и ушла. Улягся я, и стал радужные планы строить на будущее.

…В общем, служба у генерала мне понравилась, и особенно генеральша. Как зайдет, бывало, в гараж, так потягивается, смеется. Детей ей хотелось, а не получалось. То ли силу потратили на завоевание благополучия жизни, то ли Бог счастья не дал, то ли с молодости себя, чем сгубили. Ну, ладно, думаю, это дело поправимое.

Прошел срок службы, мне уезжать не хочется. Подаю рапорт и остаюсь на сверхсрочную. Чем не жизнь?

Ну, думаю, если ты, Ванька, красотой не взял, бери песней. Мы, сельские, все любим петь, хотя не так хорошо, но зато задушевно. Как только она к замку, запеваю песню деда Тимофея Петровича, ох, и хорошо ж ее пели всей семьей.

Вот через песню мы и подружились с генеральшей. Раз привезли генерала до мой сильно пьяного. Дело кончилось на тот раз скандалом, развелись они. Она на последнем месяце беременности осталась в генеральской квартире, а он перевелся в другую часть. После того, как генерал узнал, что жена родила сына, пришел к ней, попроведовал и пообещал ей со мной присылать алименты ежемесячно.

Шестнадцать лет я приносил генеральскому сыну деньги, а может, и моему, трудно отличить. Все бы закончилось благополучно, да генерал однажды. говорит:

– Скажи-ка ей, что я отослал последний раз деньги, и посмотри, какие у нее будут глаза.

Ждал генерал, что она впадет в панику: как дальше-то жить без его денег? А генеральша передала со мной фотографию сына. Прихожу, подаю фото и говорю:

– Генеральша деньги взяла, передала фото сына. И велела сказать, что шестнадцать лет вы платили алименты чужому ребенку, а еще просила посмотреть, какие у вас будут глаза.

Генерал смотрит то на меня, то на фото, да как ногами затопает:

– Прочь, разжаловать, марш отсюда…

Утром мне выдали все документы и проездные до дома. Все бы хорошо, да вот три года не дослужил до пенсии… Обидно.

…Стало смеркаться. Поднялся над горами полный диск луны. Мы распрощались, и мужики пошли по дороге. Было тихо-тихо. Андрей сделал проигрыш, и запели мужики, дружно подхватив:

Как родная меня мать провожала,

Тут и вся моя семья набежала.

Ах, куда ты, паренек? Ах, куда ты?

Не ходил бы ты, Ванек, во солдаты!

Да, это уж точно – не ходил бы ты, Ванек, не ходил бы. Только разбередил себе душу, да от крестьянского труда отвык.

Простите, люди добрые

Мы с Сухачевым прибыли в райцентр утром. Это благодаря тому, что он встретил в городе знакомого шофера на ЗИЛе, и мы без проблем добрались до райцентра. Но автобус на Соловьиху уходил только после обеда, и у нас было время, которое не удалось скоротать даже посещением магазинов и «комков».

Потом я заметил, как люди по одному, а то и по двое-трое входили в здание суда. И мы вошли вслед за ними, как раз успев к началу открытого заседания суда. Из речи судьи следовало, что слушается дело Матрены Осиповны Колтаковой, подавшей исковое заявление на своего сына Василия Акимовича Колтакова, который отказался содержать мать на старости лет.

– Я ж его знаю, – шепнул Сухачев. – Мы с ним вместе в РТС работали.

Потом обе стороны рассказали о сути разбирательства, и начались вопросы.

Я посмотрел в зал: почти все женщины, а они были уже в основном немолодые, плакали, молча, вытирая слезы, кто концом платка, кто платочком носовым, а кто и просто пальцами. Некоторые всхлипывали, уткнув лицо в свои морщинистые ладони. Стоявшая рядом старушка проговорила тихим голосом:

– Хорошо жить, да доживать плохо.

Кто-то в зале ругнулся, судья постучала карандашом по графину, и опять стало тихо. Один из заседателей спросил:

– Бабушка, а вы, прежде чем в суд обратились, пытались прибегнуть к другой какой помощи?

Та ответила:

– Да ходила я к директору, потом в ихний профсоюз, была у сельского. Везде обещали помочь, и никакого толку. Правда, сыночек мой после директорского с ним разговора приходил ко мне в хатенку, принес тыщу, бросил на стол и молча ушел. А после этого вот уже два года, как и глаз не кажет. Привезли дрова добрые люди из райтопа, спасибо им, а вот попилить и поколоть некому. Да и деньжат маловато – ни на молоко, ни на хлеб. Просить у людей будто бы стыдно, вроде как попрошайничать сейчас не принято. Не видно побирушек сейчас по улицам, и мне неудобно ходить. К тому же, при живом-то сыне в дом престарелых родителей не берут. Одинокую б взяли.

Старушка замолчала, молчали и судьи и заседатели. Дело будто наткнулось на невидимую стену. Молчание нарушил прокурор:

– Василий Акимович, скажите свое последнее слово, что вы будете делать со своей матерью?

– А ничего делать не буду. Она меня зачинала и рожала – удовольствие имела. А я какое удовольствие буду иметь от ухода за нею?

Зал так и ахнул. Прежний голос вновь ругнулся, но уже громче и забористее. Его тут же вывели из зала, и вновь стало тихо. Только в коридоре слышались сердитые голоса:

– Бесстыжая харя. А еще начальник!

– Как родился, надо бы о стенку пришибить.

– Жизнь такая пошла, каждый сам, говорят, должен за себя стоять.

– Постои, коли, ноги не держат. Поколение такое пошло – не боится ни Бога, ни начальство. И пожаловаться некому. Свобода сейчас – куда хочу, туда и ворочу.

– Разболтался народ, ох, разболтался, не на работу стремится, а в воровство да в спекуляцию. И руководство высшее никаких мер не принимает.

– А что оно будет принимать против своих избирателей? Какой народ, такое и правительство он себе выбирает. На то и демократия. Эх, Васька, Васька, до чего ж ты дошел? Какое удовольствие он будет иметь?.. Совесть надо иметь. Шакал ты и есть шакал.

Суд вынес решение определить мать в дом престарелых, а с сына высчитывать по двадцать процентов из зарплаты ежемесячно. Люди еще долго толкались в коридоре здания, не расходились, осуждали Ваську-наглеца, сетуя на мягкость наших законов.

В два часа по полудни автобус забрал нас, и мы покатились по мягкой проселочной гравийной дороге. Сухачев позади меня о чем-то тихо разговаривал с соседом. Из отрывков его речи я уяснил, что он делится впечатлениями о суде. И чтобы лучше услышать мнение соседа, я полуобернулся и увидел знакомого деда Тихона. Он сокрушенно качал головой, тяжело вздыхал, но молчал и слушал, не перебивая. И лишь в конце проговорил:

– Эх, нравы, нравы. Одичали, измельчали люди.

Потом помолчал и как бы ненароком заговорил:

– Это было очень давно…

Зная Тихона Андриановича как хорошего рассказчика, кто-то попросил:

– Деда, как бы погромче? Тот послушно продолжил:

– Я еще от своего дедушки слышал: суровая тут жизнь была, беспощадные обычаи существовали. Если, к примеру, какой родитель к старости лет не мог себе на пропитание промышлять, становясь обузой в семье, его вывозили вон на ту гору, чтоб не смог вернуться, оставляли на замерзание или на растерзание волкам. Тогда их, волков, тут много рыскало, стаями, не всяк здоровый спасался при встрече, а уж насчет немощного старика и говорить нечего. Они, бывало, там так и сидели, ждали, когда привезут им очередную жертву. Жил тут у нас в то время один мужик – Прокопий. Семья, как и у всех, ребят с десяток и отец. Старик хоть и пожилой, но на ногах крепкий. Но запомнился он не силой своей, а мудростью. Людей лечил травами и скоту помощь оказывал, а все больше добрым словом помогал. Шли к нему люди за этим советом больше, чем к попу в молельный дом – церкви-то в то время и в помине не было. Но как ни крепился старик, а к зиме сильно занедужил. С неделю как с постели не встает, уж месяц как во двор не выходит. Уж соседи стали замечать, что старик болеет, упрекать стали Прокопия за то, что отца не отвозит за гору. Все так все. За нарушение могли и самого поколотить, а коль сильно постараются, могли и порешить да детей сиротами оставить. Вот и думай, что делать. Слухи поползли по селу, как поземка колючая и безостановочная.