Егана Джаббарова – Руки женщин моей семьи были не для письма (страница 2)

Такой же будто бы вечно злой и серьезный взгляд был у сестры, она, по уверениям окружающих, вся была в отца, за исключением абсолютно материнских густых бровей. Еще в детстве она унаследовала тяжелый взгляд бабушки: ее нахмуренные брови и холодный взгляд, даже на милой фотографии, где ей год, под крепкими плотными черными кудряшами торчат два злых карих глаза из-под нахмуренных бровей. Именно моим бровям она завидовала больше всего и часто сокрушалась: почему ей достались густые разрастающиеся брови матери?! Именно ей пришлось больше всего настрадаться от нападок одноклассниц и одноклассников, из‑за чего она, не колеблясь ни секунды, купила собственные металлические щипчики, чтобы никто и никогда не смел над ней насмехаться.

Со временем я забыла о существовании своих бровей, меня перестали беспокоить их ширина и внешний вид, я поняла, что брови, подобно жизненному опыту, не могут быть одинаковыми. В них всегда есть отпечаток своей хозяйки. Брови начали волновать меня только спустя несколько лет в холодном сером коридоре больницы. Я сидела в огромной очереди из людей, чьи тела и лица были изуродованы, асимметричны, искажены, в их лицах было что-то нечеловеческое: что-то большее, чем жизнь. В них было так много страдания, что периодически приходилось выползать на воздух, чтобы стереть из памяти их лица белизной спокойного зимнего неба. Мы сидели так уже два часа: казалось, что невролог замуровался в своем кабинете или умер в нем, – наконец дверь открылась, и понемногу людей стали запускать. Там, за желанной дверью, сидел единственный на всю область невролог, делающий инъекции медицинского ботокса в мышцы. Спустя какое-то время из дверей выходили совсем изменившиеся тела и лица, женщина с кривошеей выходила из кабинета с облегчением и гордо, подобно знамени, несла свою длинную красивую ровную шею. Юный парень слегка улыбался, демонстрируя миру исчезнувшую асимметрию лицевых мышц и предвкушая несколько приятных свиданий за три будущих месяца. Когда наконец очередь дошла до меня, я радостно бросилась к двери, представляя, как мое лицо, искаженное и асимметричное, вернут к его первоначальному виду. Как вернутся брови, подобные стрелам лука или полумесяцу в ночном небе, как исчезнут два уродливых осколка бровей от разбитой пиалы с неровными краями, вызванные асимметрией лица и спазмами лицевых мышц, как гордо я понесу свое вернувшееся лицо по морозной улице.

В кабинете было душно. Всё выглядело, как обычно в медицинских учреждениях, холодновато-голубым и безучастно-белым, врач слегка приспустил очки, молчаливо полистал медицинское заключение, потрогал мои плечи-лицо-руки и отрезал: вам не поможет ботокс, слишком много задето. Я продолжала сидеть, неспособная встать и уйти без обещанного мне чуда, когда он ненавязчиво открыл дверь и мягко кивнул головой.

Полгода назад именно мои брови позволили другому неврологу поставить мне диагноз. Никто не мог ответить на вопрос, что происходит с моим телом, почему я не могу контролировать мышцы рук и ног, большинство лениво заключали: «стресс» или «психосоматика» – и, не успев закрыть рот от зевка, выталкивали за дверь. В тот день я твердо решила, что, если и этот врач скажет, что это «психосоматика», поеду в психиатрическое отделение. Врач был молодой, ему, кажется, не было и сорока, его большое тело и густая борода сразу успокоили меня. Я знала, что он не ошибется. Заполнив бумаги, он начал осматривать тело, в какой-то момент он сел ровно напротив и попросил поднять брови, затем опустить, улыбнуться, вдруг его теплая и ровная улыбка сменилась на тревогу, он быстро схватил бумаги и куда-то вышел. Когда он вернулся, то сказал, что мне надо приехать завтра в восемь утра, мы пойдем к заведующему. Так, мои черные брови ответили на мой же вопрос, они больше не были обрамлением лица или его украшением, больше не символизировали чистоту и невинность, перестали быть генетической случайностью: они стали предвестниками большой беды, красным сигнальным выстрелом посреди океана, и, наконец, был тот, кто смог его распознать.

II. Глаза

В школе у всех популярных одноклассниц были голубые или зеленые глаза, поэтому я быстро осознала, как же мне не повезло, ведь мои глаза были карими. В них не было ничего интересного, они были обычными, такими же, как кора дерева, поверхность крепкого стола, половая тряпка уборщицы: слишком много некрасивого и привычного было карим, глаза всех моих двоюродных сестер и родственников были карими. Это тебе не спокойное голубое небо, или шумный голубой океан, или прекрасные зеленые листья, или волнующая зеленая трава, или замечательные голубые реки: почему все красивое было голубым и зеленым? Почему так мало красивого было карим?

Земля оказалась глубоко отравлена: разлагающиеся тела бывших колонизаторов успели передать миру свою норму, где голубое всегда было красивым, а коричневое уродливым. И даже маленькая девочка из мира, где у всех были карие глаза, хотела голубые. Голубые, как у некоторых жен султана или турецких актрис, которые наверняка получили голубизну своих глаз от матерей, бабушек и прабабушек, часть которых была в гаремах султанов или оказалась трофеем победившей Османской империи. Даже в всегда душных от жары бакинских квартирах двоюродных сестер мы с сестрами одинаково завороженно смотрели на голубые глаза турецких актрис или поп-исполнителей в турецких клипах, с грустью отмечая, что в нашем роду не было других глаз. У нас не было общих тем для разговора: мы с сестрой плохо говорили по-азербайджански, а двоюродные – не говорили по-русски, поэтому единственное, что мы могли делать вместе, – это смотреть. Смотреть на вещи, комнаты, книги и клипы. По сути, мы хотели переписать историю рода так, чтобы в ней оказались неведомые голубоглазые красавицы из дальних стран, порабощенные преимущественно из‑за своей красоты и нетипичной внешности. Чтобы когда-то совершенное насилие сделало нас необычными, выделяло из толпы себе подобных и включало в сообщество других красивых девочек. Но почему красота оказалась так плотно завязана на насилии и почему одна женщина должна была поработить другую, чтобы стать «нормативной»?

В какой-то момент цель сделать глаза не карими стала больше меня: я грустно перелистывала фотографии очередных журналов, где у актрис и моделей были, конечно, голубые глаза; грустно наблюдала за одноклассницами, у которых были голубые глаза, я решила, что обязательно должна переделать свои глаза, вырасти и купить самые голубые линзы из всех возможных, чтобы мои глаза наконец перестали быть карими. Мне хотелось, чтобы они хотя бы были похожи на отцовские: у отца глаза были не обычно карие, а медово-карие с зеленоватым оттенком. Но как я ни пыталась себя убедить или накраситься, глаза оставались карими, пока однажды я случайно не разревелась, сидя напротив зеркала: глаза стали светлее, в них появился отлив медового с зеленым, как у отца, только он был не таким выраженным, практически еле заметным. Наконец я успокоилась, все же они не совсем карие, в них есть зеленоватый оттенок, правда, появлялся он только после долгих рыданий и продолжительных слез: они становились светлее только в минуты отчаяния, словно страдание было отбеливателем, необходимой платой за «красивое».

Голубым был даже домашний göz monjuk, главный атрибут любого азербайджанского дома: голубой глаз с маленьким черным зрачком посередине, или, как его называют некоторые имамы, око сатаны. Именно его вешали в каждом доме над входной дверью, чтобы никого не сглазили, булавки с маленьким глазом можно было увидеть на маленьких детях, в небольших магазинах и в мастерских местных художников в İçərişəhər2, с самого детства самым страшным, что могли сделать чужие, был сглаз, а потому все женщины семьи знали несколько способов уберечь себя и любимых от сглаза. Помимо маленького глаза в ходу был и узерлик3, без этой травы дом будто бы не был домом: как только последний гость закрывал дверь, мать доставала щедрый пучок узерлика и поджигала его в специальной чаше. Приятнее и интереснее запаха я не ощущала за всю жизнь: он был таким одурманивающим, густым, плотным, интригующим. Не было места безопасней во всем мире, чем сидеть в густых клубах узерлика, пока мать окутывает тебя дымом и повторяет: «Pis gozler partasin pis gozler kor olsun»4. Каждый раз, когда лопалась сухая голова могильника, мать утверждала, что это глаза завистников. Дурные глаза объясняли практически любое несчастье в доме, любая беда происходила в доме по вине этих глаз. И было неважно, голубые они или карие, главное: добрые они или злые. Хотят ли они, чтобы красивое было красивым, а здоровое здоровым.

После летних каникул мы всегда возвращались в Россию с множеством маленьких глазиков, я с воодушевлением надевала голубые браслеты и хитро думала, что они защитят меня, если кто-то желает мне зла. Маленькие голубые амулеты помогли мне забыть о собственном цвете глаз и всегда смотреть в глаза других. У мамы были карие глаза, как и у моей сестры, как и у матери мамы, как и у сестры мамы, как и у двоюродных сестер: у всех вокруг были карие глаза.

Но самые таинственные глаза были у бабушки, матери папы, все ее фотографии были черно-белыми, как и на большом надгробии, отец никогда не говорил, какого цвета были ее глаза, конечно, легко догадаться, что они были карими, как и у всех детей. Важнее другое: ее глаза были очень добрыми. Когда мы с сестрой были маленькими и в очередное лето оказались в Баку, мама, папа, отец и дядя куда-то нас повезли, все четверо были очень серьезными и грустными. Мы ехали долго, почти целый час, пока не увидели большие надгробия серого и песочного цвета. С них на нас смотрело множество разных людей, они казались практически живыми, кто-то смотрел задумчиво, кто-то печально, кто-то улыбчиво, мы шли мимо случайных людей, пока не уперлись в ограду. Там было три лица: мать папы, отец папы и папина бабушка (теперь там четыре, включая его сестру), взрослые начали плакать, папа и дядя словно стали маленькими мальчиками, они беспомощно опирались на надгробие и утирали слезы, мягко гладили надгробные очертания, будто материнские плечи. Могилы были покрыты сухой травой: они совсем заросли, взрослые дети приезжали раз в год, и то с большим трудом. Дядя решил поджечь траву, и тут все вспыхнуло: трава загорелась моментально: с надгробий родители укоризненно смотрели на старшего сына, которому было лень убрать траву руками, мы с сестрой прижались к калитке и смотрели, как пламя разгорается все больше, уравнивая мертвых и живых.