Егана Джаббарова – Руки женщин моей семьи были не для письма (страница 4)

Только мужчинам было дозволено смотреть прямо в глаза, смотреть с яростью или похотью, ничто не останавливало юношей на азербайджанских рынках оценивающе осматривать меня с головы до ног, своими глазами они раздевали каждую женщину на улице, представляли ее тело и обладали ее телом: в один из жарких дней мы шли по вещевому рынку, когда я заметила на себе этот тяжелый, плотоядный, ядовитый взгляд. Мне было тринадцать или немного больше, я вызывающе повернулась на наглого наблюдателя и посмотрела прямо ему в глаза, что не остановило его от дальнейшего пожирания, тогда я подошла к нему и ударила по лицу под шумные возгласы окружающих. Кажется, тогда моей биби стало очевидно, что со мной будут одни проблемы: я не умела опускать глаза и закрывать рот.

III. Волосы

Моя мать всегда хотела сына, впрочем, все женщины в нашей семье всегда хотели сыновей, конечно, дочери радовали их, но дочери были временными обитательницами, они взращивались для других семей – семей своих будущих мужей. Главное, что должна была сделать любая девочка, – выйти замуж и покинуть родительский дом под звуки «Вазгалы»6. Плохой дочерью считалась та, что так и не смогла осчастливить родителей этим днем. Мама хотела сына, но, когда он наконец-то родился, с ее головы стали выпадать волосы. Вначале это был маленький очаг, почти незаметный, который легко можно было прикрыть другими волосами, но со временем этот очаг разросся и уничтожил все ее волосы: они падали клочьями, а на месте красивых черных густых волос вырастали кудрявые седые волосинки, которые быстро выпадали. Это было непривычно – видеть новую незнакомую маму: не ту маму с длинными красивыми черными волосами с детских фотографий, а уставшую женщину, отчаянно пытающуюся спасти оставшиеся волосинки. Она судорожно собирала все известные интернету рецепты для роста волос, втирала в голову смесь из лука, чеснока и касторового масла, ставила болезненные инъекции, пила витамины, но ничто не помогало. Волосы ушли безвозвратно, забрав с собой ее молодость, ее красоту и ее прошлое. Вместо рецептов, шампуней, масок в доме появилось множество платков и настоящий парик, в котором она, правда, почти не могла ходить и жаловалась, что голова слишком чешется и потеет. Возможно, волосы были данью за долгожданного здорового сына, позднего и любимого мальчика с большими губами и длинными ресницами. И хотя ей было грустно потерять свои черные волосы, в которых хранилась память о ее матери, бабушке и прабабушке – обо всех достойных женщинах рода, у каждой из которых, конечно, были длинные волосы, – маленький желанный мальчик утешал ее.

Еще в детстве мы с сестрой знали, что у всякой уважающей себя девочки должны быть длинные-длинные волосы, волосы, в которых можно легко скрыть очертания взрослеющих и меняющихся тел, волосы, длина которых знаменовала терпение и смирение их носительницы, – наконец, длинные волосы отличали девочку от мальчика и были главным ее гендерным отличием. А потому в школе у меня были очень длинные волосы, ниже пояса, обычно я заплетала их в большую косу и редко носила распущенными. Правда, мало кто восхищался моими волосами, они никого не волновали и только мешали жить, с ними было невозможно ходить, если не заплести их в косу или не собрать в высокий пучок. Поэтому очень скоро у меня появилась новая мечта: состричь волосы. Я тайком смотрела каталоги с короткими стрижками, пыталась представить, какая подойдет мне больше всего и сохраняла себе фотографии понравившихся моделей. Обрезать волосы, как и делать любые иные перемены со своей внешностью, можно было только с разрешения отца, который, конечно, был против.

Но наступил день, когда я, не спросив ни у кого, отправилась в парикмахерскую и состригла волосы до плеч. Это был день, когда я наконец вышла из больницы. Приятный мартовский день: на улице скользко, и я передвигаюсь с помощью трости. Меня выпустили, и я иду исполнить обещание, данное самой себе, – подстричь волосы, если ко мне вернется речь.

Несколько дней назад я шла на вторую работу и почувствовала, что что-то не так со стопой, я волочила ее по земле и не могу поставить ровно. К моменту, когда я зашла в учебную аудиторию, нога превратилась в деревянную ногу пирата, она почти не сгибалась, мне приходилось буквально тащить ее за собой. Я еле могла взять в руки маркер, руки не слушались, бесконечно подергиваясь и отбрасывая предметы. Когда занятия закончились, а все дети радостно вылетели из учебной аудитории, я поняла, что такой же деревянной и железной становится и правая рука. Добравшись до дома, я легла на кровать и закрыла глаза: я думала, что смогу заснуть, но тело было подобно обезумевшим ветвям ивы во время сильного ветра. Руки и ноги бесконечно подергивались, мышцы сводило в судорогах, и я испугалась. Я подумала, что это может быть инсульт, и вызвала скорую. Скорая приехала через сорок минут, фельдшер скорой помощи уверенно зашла в комнату и спросила, как меня зовут. Я ответила ей, и тут внутри меня все обледенело: в комнате нас было только двое: я и фельдшер, значит, говорила определенно я, но только это не мой голос. Это был странный металлический голос, который произносил слова сквозь силу, и по недоумевающему взгляду врача я поняла: она не может распознать имени. Речь была похожа на бесконтрольную кашу из звуков, каждый из которых давался через усилие. Только в этот момент я по-настоящему испугалась: я поняла, что с моим телом происходит что-то необратимое, что-то, что я не могу контролировать, что-то большее, чем я. Следуя инструкции, меня привезли в ближайшую больницу, хотя больницей это было сложно назвать, скорее было похоже на заброшенное здание. Внутри обваливалась штукатурка, повсюду торчали старые инвалидные кресла, мебель здесь не меняли, кажется, с момента основания. Милая женщина в приемном покое любезно поинтересовалась, пойдем ли мы по лестнице или поедем на лифте. Наткнувшись на мой злой взгляд, она все же решила воспользоваться старым скрипучим лифтом, который, поднимаясь, издавал пугающие звуки, всякий раз угрожающе замедлялся на этаже, словно решая, выпускать людей или оставить их в своем чреве. Наконец мы поднялись в неврологическое отделение – металлические поручни вели прямиком до часовни и палаты, где пробудившиеся соседки по комнате недовольно протирали глаза, но, оценив уровень моей напуганности и возраст, не сговариваясь помогли заправить одеяло в пододеяльник и запихать подушку в наволочку.

Утром я проснулась оттого, что невролог тыкала в меня иголкой, речь по-прежнему была чужой, и каждый день невролог просила меня повторять за ней одну и ту же скороговорку: триста тридцать третья артиллерийская бригада. Каждый слог давался с большим трудом, словно мое горло сжимали в тисках, звуки не вырывались изо рта сами собой, как это обычно бывало: мне приходилось заставлять каждую мышцу работать. Я мрачно думала о том, как я буду вести курс русской фонетики иностранцам, если не могу даже произнести строчку из цветаевского стихотворения и собственное имя.

На следующий день мне сделали МРТ, правда за деньги и в другой больнице, ведь в этой был только рентген. Был уже вечер, когда мы сели в скорую и поехали: фонари освещали дорогу, не подозревая, как страшно бывает людям в машинах скорой помощи. Мы приехали в пустую больницу, где врач-рентгенолог недовольно жевал свой ужин, зашли в маленькую комнату, где медсестра трижды повторила, что надо снять и убрать все металлическое. Затем она проводила меня до большой странной машины и сказала, что нужно лечь. Внутри белого аппарата было непривычно: по форме он напоминал гроб или место кремации, будто вот-вот зажгут пламя и мое ненадежное тело сгорит. Машина гудела и издавала страшные горловые звуки: передавала тайны моего мозга человеку напротив. Просидев тридцать минут в коридоре в ожидании результатов, я думала: какие все-таки маленькие все эти больничные пространства, они словно готовят тебя к гробу: узкие аппараты МРТ, строго регламентирующие твое место рентген-машины, вечно тесные больничные палаты, беспредельно узкие коридоры, даже в кабинете врача твое место ограничено стулом напротив.

МРТ ничего особенного не показало, кроме странных очагов, которые могли быть следствием родовой травмы, а могли свидетельствовать о заболевании. Врачи явно были в замешательстве и не очень понимали, как лечить, в итоге предположив, что это рассеянный склероз, – в меня начали вливать огромные дозы преднизолона. Преднизолон сильно действовал на тело: оно полнело, а я была очень злой, меня раздражало все: как люди ходят, как они дышат, как медленно тянется время в палате. Почему-то именно над моей кроватью висело пять изображений с иконами в виде креста, в качестве развлечения, помимо чтения книг, я часто бродила по больничному коридору и доходила до металлической двери с надписью «Часовня». И хотя двери всегда оказывались плотно закрыты, за ними чувствовался легкий запах ладана.

Дни проходили, а диагноз так и оставался неизвестным, в итоге меня выпустили, написав под вопросом «рассеянный склероз». Накануне выписки невролог, присмотревшись к моей шее, предположила, что дело в мышцах: они были каменными и, видимо, приводили к дизартрии7. Тогда, порывшись в выдвижном ящике стола, она достала мидокалм8 и дала мне таблетки. «Давай поэкспериментируем, вдруг поможет», – сказала она и протянула две белые таблетки. Я выпила таблетку и пошла в палату, мы что-то обсуждали с соседкой, вдруг она удивленно спросила: «Слышишь? Ты говоришь нормально!» Так мы выяснили, что мидокалм помогает мне говорить. Он вернул мне речь – в тот же день я записалась на стрижку.