Егана Джаббарова – Руки женщин моей семьи были не для письма (страница 1)
Егана Джаббарова
Руки женщин моей семьи были не для письма
УДК 821.161.1.09
ББК 83.3(2Рос=Рус)6
Д40
Егана Джаббарова
Руки женщин моей семьи были не для письма / Егана Джаббарова. – М.: Новое литературное обозрение, 2026.
В фокусе книги Еганы Джаббаровой тело молодой женщины, существование которого, с одной стороны, регулируется строгими правилами патриархальной азербайджанской семьи и общины, а с другой – подчинено неврологической болезни, вызывающей сильные боли и отнимающей речь. Обращаясь с методичностью исследователя к каждой части тела, писательница поднимает пласты воспоминаний, традиций и практик, запретов и предписаний, связывая их с самым личным, фундаментальным и неизбежным, что есть у человека, – физической оболочкой. Может быть, болезнь в конечном счете не только ограничивает и лишает, но и дает ключ к освобождению? Истории нескольких поколений женщин, принадлежность и чужеродность, неподчинение и выживание, наследие, которое не выбираешь, и как с ним быть – в таких координатах живет повествование Еганы Джаббаровой. В сборник также вошли два документальных поэтических цикла, продолжающих и развивающих темы ее прозы: «Руководство пациента Vercise» и «Позы Ромберга». Егана Джаббарова – прозаик, поэтесса, эссеист. В «НЛО» вышли ее романы «Дуа за неверного» и «Terra Nullius».
В оформлении обложки использован фрагмент гравюры «Нога, рука и две кисти». Ян Пунт, 1777–1778. Рейксмузеум, Амстердам / Rijksmuseum Amsterdam.
ISBN 978-5-4448-2939-4
© Е. Джаббарова, 2023, 2026
© Н. Агапова, дизайн обложки, 2026
© ООО «Новое литературное обозрение», 2026
дедушке и биби
Руки женщин моей семьи были не для письма
I. Брови
В овальном зеркале отражались большие густые черные брови, которые, по строгому заявлению матери, нельзя было выщипывать. Дело было не только в том, что Аллах запретил своим созданиям менять что-либо в теле, но еще и в том, что я была не замужем. Ведь главным событием в жизни любой азербайджанской девочки непременно является свадьба, и только она дарует право на перемены, даже если они не одобряются Аллахом. В маленьких горных поселениях можно было легко отличить незамужнюю и невинную девочку от уже замужней женщины: главным и первым, что их отличало, были брови.
Тонкие, словно нарисованные тушью, ровные и почти искусственные, они говорили окружающим, что теперь девочка навечно стала женщиной, а значит, ее густые брови, похожие на райские кущи, остались позади. Правда, в обычной русской школе большинство девочек, любуясь на себя в маленькое круглое зеркало из «Роспечати», совершенно спокойно выдирали бездушными металлическими щипчиками непослушные жесткие волоски, обрамляющие глаза. Я долго раздумывала, в чем же вред выщипывания бровей, если на следующий день одноклассницы были все такими же и даже немного счастливее. Каждый день мои брови будто бы разрастались по лицу, но если у подруг это были светлые лианы, то у меня темные и очень заметные огромные крылья горной птицы. Вопрос, как поступить с бровями, был все таким же острым, когда мы поехали к родственникам отца в Баку, – где в маленькой комнате на кровати лежали друг на друге плотные матрасы и разноцветные одеяла со множеством орнаментов на них. Большая часть матрасов была набита собственноручно: сначала баранью шерсть долго промывали, затем заботливо раскладывали под ослепительным бакинским солнцем прямо во дворе, пока не наступал долгий и мучительный процесс их сборки. Чистые наволочки, украшенные розами, быстро наполнялись содержимым, словно вспоротое брюхо индейки начинкой, мама и биби1 плотно утрамбовывали шерсть, а затем вручную сшивали края. Тело матраса также оказывалось пронизано большими стежками посередине, для этого брали самую большую и толстую иглу, шить которой было тяжело и опасно: руки то и дело оказывались в кровяных созвездиях. Именно на этих любовно сшитых и разложенных друг на друге матрасах мы сидели с двоюродными сестрами и молчаливо наблюдали, как взрослые женщины с блестящими кольцами на руках выщипывали друг другу брови с помощью шелковой нити. Помню, как думала, откуда их руки узнали все эти тайные движения, как научились так стремительно и быстро управлять нитью, чтобы она безошибочно убирала лишнее и оставляла нужное. Кожа, узнав горечь утраты, быстро краснела, словно оплакивала каждую утраченную волосинку. Спустя двадцать минут вместо прежних бровей оказывались новые: выгравированные на коже, как орнамент на вазе, холодные, спокойные, не знающие своего прошлого, они придавали лицу обладательницы новое выражение. Известное только тем, кто познал силу собственной воли и возможность менять тело. То же выражение лица было и у подруги детства, когда мы встретились после ее свадьбы в жаркий бакинский день: облегчение, ведь больше не требовалось нести тяжкую ношу невинности и вместо запретительных «нельзя» появилось множество «наконец можно».
С одной стороны, мне нравилось общаться с многочисленными двоюродными сестрами, тетями и прочими родственницами: ведь они выросли и жили в мире знакомых мне правил, понимая то, что было невозможно объяснить одноклассницам. С другой – они сами стали самыми строгими хранительницами правил, когда-то придуманных для них: если кто-то делал нечто постыдное или отличное от традиционного, можно было не сомневаться, что об этом все узнают, благодаря длинным языкам представительниц диаспоры. А потому признаться сестрам в сладковатом и запретном желании выщипать брови я не могла и тайком завидовала одноклассницам, не отягощенным бесконечным сводом запретов и способным самим распоряжаться своими телами.
После долгих раздумий в один из выходных дней я стащила материнские щипчики и решила тайно удалить парочку самых неприятных и заметных волосков между бровям. В итоге дело увенчалось успехом, щипчики вернулись на исходное место, а волосинки были смыты с тела белой скользкой раковины. Хоть я испытала небольшую радость и мне стало спокойнее в окружении одноклассниц и подруг, глобально это ничего не изменило: мир не рухнул, а мое тело не обесценилось. Какими были брови женщин, окружавших меня, почему они были такими?
Еще с детства я точно знала, что похожа на маму: об этом свидетельствовали не только фотографии в семейных альбомах, но и слова всех людей, вхожих в дом. Всматриваясь пару минут сначала в мое детское лицо, а затем в материнское, они радостно заключали: «Вся в маму». Помню, что меня всегда это изумляло, почему все так отчаянно ищут сходство? Будто оно не заложено внутрь самим фактом сотворения и рождения, – может быть, в этом желании просвечивало любопытство: будут ли наши судьбы схожими, как лица? Означает ли сходство лиц сходство судеб? Были ли схожими судьбы героинь в поэмах Низами? Только вот единственное, что было у меня от отца, – брови. Мужские брови на женском лице. Почему у всякой женщины из так называемой «восточной литературы» всегда были одинаковые брови, похожие на полумесяцы и черные, как ночь? Почему только бровям полагалось быть черными? Какими были брови Шахерезады? Наверняка черными.
Брови моей матери тоже черные, но каждый раз, когда она смотрела на меня, в них читался вопрос: была ты сегодня достойной дочерью или нет? Лишь изредка они приподнимались от радости: обычно это происходило на свадьбах – свадьбы были ее любимым событием. Не только потому, что это до сих пор главный способ социализации внутри диаспоры, но и потому, что это была долгожданная возможность выйти из дома, красиво одеться, купить себе новое платье, накраситься, нацепить любимые кольца и серьги, посплетничать с подругами и официально, не испытывая стыда, выпить бокал вина. Она любила свадьбы, потому что на них не надо было готовить, можно было забыть о своей обычной тяжелой жизни, об уборке и просто стать частью общества. Именно на свадьбе она и познакомилась с отцом тридцать лет назад, точнее – это он с ней познакомился, точнее – выбрал ее среди прочих. И одной из причин, почему он выбрал ее, были, конечно, ее густые, не тронутые ничем брови, из-под которых она изредка бросала взгляд на танец невесты и жениха. Могла ли она знать, что потупленный скромный взгляд станет причиной его влюбленности?
Такими же были и брови бабушки, со временем она совсем перестала их выщипывать – и они стали большими, широкими, похожими на ее запущенный сад, который она любила больше, чем людей. Только в сад и на швейную машинку она смотрела тепло и нежно, будто гладила их, – предметы, как и растения, никогда ее не разочаровывали, в отличие от людей. Люди, напротив, получали от нее взгляд сухой и жесткий, как заплесневелый хлеб, тебе следовало доказать собственную пользу, чтобы взгляд этот стал мягче, а потому каждое лето все, кто оказывался в ее белом грузинском доме, был обязан отработать свое пребывание: собирать белую и красную черешню, собирать и очищать фундук, собирать фасоль в большие грубые мешки для продажи, срывать кинзу и укроп в огороде, – правда, что бы ты ни делал, взгляд ее оставался прежним, спокойным и отсутствующим, как прочный лед из-под хмурых и крупных бровей, покрытых сединой.