Ефим Черняк – Невидимые империи [Тайные общества старого и нового времени на Западе] (страница 25)

В распространении масонства в последней трети XVIII в. нельзя не усмотреть, конечно, кризис традиционных форм религиозности, потерю веры некоторыми представителями социальных верхов (в результате сокрушительной критики Просвещением) в основные догматы христианства и попытки найти замену им в новых мистических культах. В науке далеко еще не изучен вопрос о формах ранней идеологической реакции на Просвещение в последние два десятилетия перед Великой французской революцией. Однако несомненно, что одной из форм такой реакции был расцвет масонского мистицизма. Он проявился в имевшей глубокие исторические корни тяге к иррационализму, в какой-то мере являвшемуся отражением надежд на скорое и полное познание загадок Вселенной, сокровенных тайн жизни, происхождения и природы человеческого сознания (нечто аналогичное уже наблюдалось в эпоху Возрождения). Одновременно эта тяга выражала и нечто противоположное — сопротивление усиливавшейся тенденции осветить проблемы человеческого бытия, все явления общественной жизни ярким светом Разума. Раннее масонство в этом смысле можно назвать движением, высветившим те грани идеологии и социальной психологии, которые называют «предромантизмом».

Современники считали секретные союзы неизбежным следствием несовершенства общественных порядков. Кондорсе в своем «Эскизе исторической картины прогресса человеческого разума» писал, что тайные общества имеют целью «распространение скрытно и без опасения среди немногих единомышленников небольшого числа простых истин как верное предохранительное средство от господствующих предрассудков».

В третьей четверти XVIII в. число лож во Франции быстро увеличивалось, возрастал и социальный престиж ордена. В 1771 г. после смерти главы французских масонов герцога Клермо - на этот пост занял герцог Шартрский, впоследствии герцог Орлеанский (известный во время Великой революции под именем Филиппа Эгалитэ). Значительно большую роль в 70-х годах играл «генеральный администратор» герцог Анна Монморанси-Люксембург, пытавшийся восстановить расшатанное единство и централизацию. В 1773 г. на основе Великой ложи была создана ложа «Великий Восток», состоявшая из представителей парижских и провинциальных лож (она именовалась так потому, что, согласно масонским представлениям, с Востока с незапамятных времен «изливалась высшая мудрость»). Это переустройство пришлось проводить при содействии полиции, конфисковавшей печати Великой ложи.

В ложе «Великий Восток», штаб-квартира которой находилась в бывшей иезуитской резиденции на улице Пот-де-Фер, с самого начала преобладающим было влияние дворянской аристократии. Большинство лож, по крайней мере так называемых голубых, ведущих свое происхождение от английского масонства, признали авторитет «Великого Востока». После реорганизации под его эгидой эти ложи представляли ему на утверждение свои уставы, где требовалось сохранить три степени, установленные в английском масонстве. Однако постепенно главенствующую позицию «Великого Востока» стала оспаривать новая Великая ложа Франции, в которой тон задавали буржуазные элементы. Объединение их было достигнуто много позднее, а пока что часть лож подчинялась тому или другому центру, известное число — обоим, а значительная часть — ни одному из них. Некоторые ложи признавали только свои собственные центры вроде Великого капитула Франции, образованного в результате слияния «Совета императоров Востока и Запада» и «Рыцарей Востока». В 1777 г. 247 лож во Франции подчинялись авторитету Великой ложи, а 300 лож — «Великому Востоку», который, кроме того, поддерживал связи с 1200 иностранными ложами. В 1774 г. «Великий Восток» облегчил образование женских лож, которые после этого получили распространение в ряде других европейских стран. Подсчеты исследователей дают различные цифры: согласно одному из них, во Франции накануне революции было 600 лож с 20–30 тыс. членов, а согласно другому — от 35 до 50 тыс. масонов признавали власть «Великого Востока». Фактически ложи были почти во всех городах, правда, активность многих из них была совсем незначительной⁴.

Количество членов в каждой ложе колебалось от 15–20 до 200 человек. Заседания небольшой ложи обычно проходили два-три раза в год и сводились к строгому соблюдению внешней обрядности. Некоторые крупные ложи (вроде «Девяти сестер»), напротив, стали напоминать научные общества. Ложи чуждались политики. Это не значило, что и в исключительных случаях они не занимали никакой позиции. Но это было тогда, когда речь шла о вопросах местного значения. Такой временами отказ от полного политического индифферентизма целиком объяснялся локальными связями и интересами отдельных влиятельных членов той или иной ложи. К тому же это эпизодическое вмешательство имело в различной обстановке различную политическую ориентацию. Так, ложи в Бордо приветствовали успех местного парламента (тогда — судебного учреждения с определенными административными функциями) в противодействии короне, пытавшейся ограничить его полномочия. Напротив, ложа в Аррасе обратилась к парижским масонам с просьбой поддержать ее протест против… изгнания иезуитов из Франции, поскольку это могло бы отрицательно повлиять на местные школы⁵.

Архивы «Великого Востока» говорят о стремлении масонства демонстративным равнодушием к политике рассеять всякие подозрения, которые могли возникнуть у властей в отношении лояльности ордена. Правда, глава «Великого Востока» герцог Орлеанский мечтал сменить своего родственника Людовика XVI на троне и осуществить мечту философов о просвещенном монархе. С помощью своих агентов (среди которых был и Шодерло де Лакло, автор «Опасных связей») он пытался спекулировать на растущем народном недовольстве. Однако нет документов, которые свидетельствовали бы, что при этом орлеанская партия использовала для своих целей масонские ложи.

В публицистике 80-х годов не высказывалось сомнений в отсутствии у масонов политических целей. В это время в списках некоторых лож, особенно «Девяти сестер», сыгравших большую роль в революции, состояли: Мирабо и аббат Грегуар, Байи и Сиейес, Петион, Бриссо и Кондорсе, Дантон и Камиль Демулен, Марат, Шометт, Робеспьер. Вместе с тем в канун Великой революции к ордену принадлежали король Людовик XVI и двое его братьев — граф Прованский (впоследствии Людовик XVIII) и граф Артуа (позднее — Карл X), главы почти всех наиболее знатных дворянских родов Франции — Роганы, Ларошфуко-Лианкуры, Полиньяки, Ноайи, герцоги Бульонские и другие, а также буржуазные верхи. Среди масонов встречались духовные лица всех рангов — прелаты, аббаты, кюре, монахи. Напротив, народ, низшие слои третьего сословия, не был представлен в ложах. Редким исключением был допуск ремесленников в ложу «Энциклопедия» в Тулузе или крестьян в ложу «Плоермель»⁶.

«Во Франции двор остается чуждым теософии, — писал Люше. — Быстрое изменение, которое возбуждает умы людей, не оставляет ни одной из религиозных систем времени для развития. Литературный мир их осмеивает, трудолюбивая и, к счастью, малообразованная буржуазия еще недоступна этой форме совращения. Однако имеется целое скопище маленьких антифилософских групп, состоящих из ученых женщин, аббатов, занимающихся теологией, и нескольких лжемудрецов»⁷. Автор считал бесчестьем века, если пламя философии померкнет перед факелом фанатизма, а родина Монтеня, Монтескье, Вольтера, Дидро, Гельвеция, д'Аламбера воспримет Калиостро и ему подобных теософов⁸.

Предреволюционная атмосфера во Франции явно приводила к снижению активности лож. Выходцы из рядов третьего сословия уже не хотели ограничиваться одним абстрактным равенством с дворянами и пышными званиями, о которых они должны были забывать, покидая масонские собрания. Возникали трения между масонами-буржуа и представителями двух привилегированных сословий⁹.

Масоны и французская революция! На эту тему написаны, особенно во Франции, горы книг, большая часть которых не имеет никакого отношения ни к исторической истине, ни даже к простому здравому смыслу. Зато все они до краев наполнены мнимыми «фактами» и тенденциозным истолкованием подлинных событий. В конце XIX и начале XX в. некоторые видные масоны по сути дела повторяли утверждения своих врагов, изображая деятельность ордена чуть ли не как решающую причину подготовки и свершения Великой французской революции. Во Франции тезис о преобладающем значении масонов защищали наиболее реакционные и фашистские историки 20— 30-х годов XX в. (А Кошен, Б. Фей и др.)¹⁰. Наряду с этим ряд ученых начисто отрицали влияние масонства. Наиболее авторитетные из них, А. Матьез и Ж. Лефевр, заняли среднюю позицию, отвергая вымысел о «заговоре» и вместе с тем не игнорируя целиком роли части масонства в создании социально-психологического климата, благоприятствующего идеологической подготовке революции. Дополнительный материал был приведен на коллоквиуме французских историков по этому вопросу в декабре 1967 г. при участии «Великого Востока» (материалы коллоквиума опубликованы с предисловием известного французского прогрессивного историка А. Собуля)¹¹. В 1981 г. французская исследовательница масонства констатировала: «Во Франции историки по этому вопросу придерживаются единого мнения: нет и тени доказательства, что франкмасонство как организация приняло участие в событиях 1789 г.»¹². Нельзя забывать и тот очевидный факт, что ложи были распространены во многих европейских государствах, где, однако, не произошло революции.