Ефим Черняк – Невидимые империи [Тайные общества старого и нового времени на Западе] (страница 27)

Как уже упоминалось, еще до революции масонские ложи были широко распространены во французской армии. К масонам принадлежала большая часть офицеров. Подобное же положение сложилось и в годы наполеоновской империи с той лишь разницей, что в ложи принимали теперь и унтер-офицеров.

Состав военных лож изменился, поскольку крайне изменился социальный облик офицерского корпуса. На место дворян-офицеров, которые после 1789 г. в большей части пополнили ряды контрреволюционной эмиграции, пришли выходцы из буржуазии и даже из социальных низов. Вновь принятые члены ложи не всегда интересовались масонской символикой и ритуалом, ограничиваясь лишь знанием того, что орденом руководили маршалы и высшие сановники империи²⁰.

Довольно своеобразным свидетельством благосклонного внимания режима империи к ордену стало использование французской армией масонского алфавита, который переименовали в «алфавит Наполеона». Однако этот код легко поддавался дешифровке (если здесь вообще применимо это слово); во всяком случае он был сразу же разгадан русским командованием.

Среди масонов долго жила легенда, будто сам Наполеон вступил в их ряды. На деле император в лучшем случае видел в масонах подсобное орудие своей администрации. Уже на острове Св. Елены в 1816 г. в беседе с доктором О'Мира на вопрос о масонах Наполеон ответил. «Это сборище глупцов, которые собираются, чтобы хорошо поесть и следовать смешным причудам». Тем не менее, заметил он, масоны совершили несколько полезных дел. «Они помогли и во время революции, и совсем недавно ограничить власть папы и влияние духовенства. Когда чувства народа обращены против правительства, все секретные общества стремятся ему вредить»²¹. Действительно, в ложи во Франции и в ряде других стран Европы проникли активные противники существующих правительств. Одновременно тайные союзы, преследовавшие политические цели, маскировались под «обычные» масонские ложи, воспринимали их ритуал и экзотические названия. Состояние источников часто не позволяет отличить собственно масонские от таких мнимомасонских организаций.

Наполеоновская полиция внимательно следила за ложами, подозревая, что некоторые из них являлись легальным прикрытием для действовавшей в подполье политической оппозиции. Отдельные ложи считались настроенными проякобински, а другие — пророялистски. К последним относились особенно те, в которые вступали вернувшиеся во Францию эмигранты-роялисты. Наполеон лично отдавал распоряжения об усилении полицейского наблюдения за некоторыми ложами или даже о запрещении их (в частности, в оккупированной французскими войсками Северной Италии). 26 сентября 1802 г. в письме Верховному судье Ренье (который, между прочим, сам был видным членом «Великого Востока») Наполеон предписал сообщить французскому префекту департамента По, что не дело властей— «помогать ложам… поскольку они исповедуют принципы, враждебные правительству»

В 1806 г. какой-то авантюрист создал Орден милосердия, якобы являвшийся новой формой Ордена тамплиеров. Членам ордена сообщалось, что тайным главой нового общества является сам император. Этот орден разоблачил другой шарлатан — португалец Нунес, «разъяснивший», что папа после уничтожения тамплиеров предписал португальской части ордена именоваться «Рыцарями Христа». На основе этого в Париже удалось учредить одну ложу и командорство. Но тут в дело вмешалась императорская полиция, и затеянная Нунесом афера с «Рыцарями Христа» провалилась. Сам он был выслан. Тогда же возник Орден тамплиеров, руководимый бывшим семинаристом, а позднее санитарным инспектором Фабром-Палапратом. В 1810 г. на запрос «Великого Востока» об обрядах нового ордена тот ответил, что не поддерживает никаких связей с масонством. Наряду с этим орденом, просуществовавшим до 1845 г., возникали и другие подобные ему так называемые тамплиерские ордены ²².

Особого внимания заслуживает общество «Филадельфы» (оно последовательно принимало названия Адельфов. Величественных священных учителей).

Выше уже говорилось о том, что успех масонов вызвал много подражаний. Создавались все новые ордены, копировавшие организационную структуру масонства. Не было недостатка и в попытках использовать масонские ложи, их ритуалы и символику как своеобразную ширму для создания тайных политических союзов. Историк нередко оказывается в большом затруднении, пытаясь определить границу между собственно масонскими организациями и обществами, принявшими масонское обличье.

В этом рассказе речь пойдет об очень запутанной истории. В пестром клубке оборванных нитей и противоречивых показаний, в лабиринте эпизодов, допускающих двоякое, если не троякое истолкование, все направлено к тому, чтобы укрыть от постороннего взора громоздкий механизм, раскручивающий пружину сложной интриги. Предстающая перед глазами исследователя картина, полная неясностей и белых пятен, причудливо отражает противоречивые тенденции тогдашней международной обстановки, особенности «тайной войны», в которых проявлялись эти тенденции. Активность подпольной республиканской и роялистской оппозиции против Наполеона сплеталась с борьбой разведок; пороки беспринципность, как в классической драме, строили козни против неподкупной добродетели, низменная провокация пыталась извлечь выгоду из душевного благородства и готовности к самопожертвованию, а хитроумный обман справлял бесславное торжество над обманутой хитростью в результате головоломных комбинаций, казалось бы досконально изученных учеными, а на деле остающихся загадкой в самой своей основе.

… В ночь с 22 на 23 октября 1812 г. дождь лил в Париже не переставая. Потоки воды обрушились на город, затопляя его опустевшие темные проспекты и переулки, бульвары и сады, окутывая густой пеленой спящие дома. На вымерших, пустынных площадях, улицах, набережной Сены часовые стыли на своих постах у правительственных зданий, военных учреждений и складов. У казармы на улице Попенкур в карауле стоял рядовой десятой когорты Национальной гвардии Буден. Что и говорить, занятие не из приятных — проводить на ногах долгие часы в сторожевой будке в глухую ночь, в сырое осеннее ненастье. Но и это было лучше, чем замерзать в снежных сугробах далекой России, где находились сотни тысяч солдат Великой армии во главе с самим императором. Надо было благодарить судьбу за то, что Будена признали негодным к строевой службе в действующей армии и зачислили в Национальную гвардию, оставшуюся на родине, и надеяться на то, что его и впредь не оставит удача. Ведь начальству недолго и передумать, тем более что от императора следует одно за другим повеления о наборе рекрутов для заполнения поредевших полков и гарнизонов, разбросанных по всей Европе. И тогда надолго прощай родной Париж, куда и вообще вряд ли суждено будет вернуться живым, разве что беспомощным калекой, обреченным на голодное существование. Это были совсем не веселые думы, и Буден постарался отогнать их, подбадривая себя мыслью, что приближается время смены караула. Когда до этой долгожданной минуты осталось совсем немного, солдат отчетливо услышал мерный шум шагов. К караульной будке приближались три человека, еще плохо различимые сквозь завесу дождя. Нет, это была не смена, скорее всего патруль военной комендатуры, который проверял посты и записывал заснувших часовых.

— Кто идет? — крикнул Буден.

— Патруль командования, — ответил один из незнакомцев и произнес несколько странный, но тем не менее действовавший в ту ночь пароль: — Заговор.

Буден дернул за шнур звонка, вызывая начальника караула. Прошло не так уж мало времени, прежде чем в воротах казармы показался заспанный сержант.

— Что случилось? Что вам угодно? — спросил он.

Закутанный в плащ неизвестный в генеральской треуголке с плюмажем приказал:

— Патруль командования. Открывайте дверь, и поскорее, нельзя терять времени.

Сержант повиновался. Войдя в помещение, генерал потребовал от дежурного младшего офицера Рабютеля немедленно отвести его к командиру когорты майору Сулье. Буден вызвался показать дорогу, а Рабютель счел долгом сопровождать столь важную особу. Живший неподалеку Сулье был болен и лежал в постели. Старый воин, участник многих походов, страдал от лихорадки и ревматических болей. Сулье смог различить среди подошедших к кровати высокого, худощавого генерала с седыми висками, а за ним молодого офицера, явно адъютанта, и еще какого-то штатского в черном костюме, перепоясанного трехцветным шарфом, вероятно судью или служащего министерства полиции. Не медля ни секунды, генерал отрывисто бросил:

— Вы майор Сулье? Я генерал Ламотт.

И быстро, срывающимся от волнения голосом добавил:

— Майор, 7 октября император убит под стенами Москвы. Я принес адресованную вам депешу сената.

Не давая Сулье ни минуты опомниться от ошеломляющего известия, генерал отрывисто произнес:

— Благодаря специальному курьеру это известие было доставлено в Париж за две недели. Подробности вы найдете в документах. Вам надлежит немедля выполнять предписания сената. Вашей когорте поручена охрана нового правительства. Прошу вас, майор, сейчас же прочесть декреты сената.

Адъютант передал Сулье официальные бумаги. Правда, больной майор не мог сам выступить во главе когорты. Пока он читал приказ о назначении бригадным генералом (сбылась наконец мечта жизни!), Рабютель спешно отправился за помощником майора капитаном Пикерелем, также старым солдатом, привыкшим к беспрекословному повиновению. И на этот раз, несмотря на испытанное потрясение от известия о гибели императора, капитан выразил полную готовность выполнить полученное приказание: часть когорты должна была отправиться в здание Парижской ратуши в распоряжение нового губернатора столицы генерала Мале. Через час вся когорта была построена и готова к действию. Ей зачитали декрет сената о смерти Наполеона и образовании Временного правительства. В его состав были включены как видные деятели империи, так и политические противники режима. Декрет был скреплен подписью нового военного губернатора, военного министра (наделе, добавим, и не подозревавшего об этом).