Ефим Черняк – Невидимые империи [Тайные общества старого и нового времени на Западе] (страница 28)

Дальнейшие действия генерала Ламотта отличались исключительной четкостью и быстротой. В сопровождении первой роты десятой когорты он отправился в тюрьму «Да Форс», где предъявил приказ об освобождении из-под стражи генералов Лагори и Гидаля, других арестованных офицеров, а по подсказке освобожденных генералов — также и некоего корсиканца Бечесиампа.

Двум освобожденным генералам были вручены письменные приказы. Лагори должен был взять под арест министра полиции Савари, префекта парижской полиции Паскье и главу секретной полиции Демаре. Еидалю предписывалось задержать Великого канцлера империи Камбасереса, военного министра герцога Фельтрского и еще нескольких высших сановников. Распоряжения начали быстро выполняться. Один за другим были захвачены в своих апартаментах барон Паскье, Демаре, наконец, сам Савари, герцог Ровиго, которого взяли под стражу в ночной рубахе. Арестованные были посажены в тюрьму «Ла Форс», где еще за час до этого содержались Гидаль и Лагори. Командир Парижской гвардии полковник Рабб и префект департамента Сены граф Фрошо, ознакомившись с декретом сената, приступили к исполнению приказов Временного правительства. Командующий Парижским гарнизоном генерал Гулен, усомнившийся в верности сообщения о смерти императора и подлинности декретов сената, был тяжело ранен генералом Ламоттом.

Однако, когда Ламоттом была сделана попытка арестовать помощников Гулена — полковников Дусе и Лаборда, роли переменились. По их приказу Ламотт был схвачен драгунами: в нем признали бежавшего из-под ареста генерала Мале. Дусе и Лаборд с помощью жандармов приступили к аресту заговорщиков в захваченных ими зданиях министерства полиции, префектуры полиции, штаба Парижской гвардии. Убедившись, что известие о смерти Наполеона было ложным, национальные гвардейцы, хотя и с явной неохотой, подчинились приказам властей. Савари, Паскье и Демаре были освобождены из заключения. Правда, не обошлось без инцидентов. Полковник Лаборд отправился в префектуру полиции, которая в соответствии с приказом генерала Ламотта, т. е. Мале, охранялась двумя ротами Парижской гвардии. К ярости Лаборда, командовавший этим отрядом лейтенант Бомон не только не подчинился распоряжениям полковника, но и приказал солдатам арестовать помощника начальника гарнизона. Бомон явно был подбодрен возгласами своих подчиненных: «Они думают, что еще сохраняется империя», «Им нас больше не запугать — теперь республика». А вскоре у ворот префектуры появился барон Паскье. Он тут же был опознан несколькими солдатами Национальной гвардии, совсем недавно бравшими его под арест.

— Это старый префект! — закричали они своим товарищам из Парижской гвардии. — Он сбежал из тюрьмы. Хватайте его! Воспользовавшись полнейшей растерянностью, многоопытный барон стремглав кинулся бежать. Обогнав солдат, запыхавшись, Паскье ворвался в помещение соседней аптеки и попросил стоявших за прилавком помощников фармацевта захлопнуть дверь, чтобы спасти его от безумцев. Аптекарь, знавший префекта, поспешил исполнить просьбу и подал ему сердечные капли, в которых тот очень нуждался. Что произошло сразу после этого, остается в точности неизвестным. Паскье уверял в своих мемуарах, что осада аптеки продолжалась более часа, пока в префектуре не были восстановлены старые власти и чиновники не поспешили избавить своего шефа от угрозы ареста — второго за эту ночь. Однако на следующий день в Париже ходили скандальные слухи, и потом были даже сочинены сатирические куплеты. Если верить им, Паскье скрылся от преследователей через черный ход, нарядившись в женское платье и нацепив даже рыжий парик аптекарши, который вдобавок, несмотря на все напоминания, так и не вернул его законной владелице.

Освободившись из тюрьмы, министр полиции Савари опытной рукой написал экстренное сообщение, в котором извещал жителей Парижа о случившемся, всячески умаляя значение ночных событий. «Бывшие генералы Мале, Лагори, Гидаль с помощью обмана направили некоторых национальных гвардейцев против министерства общей полиции, префектуры полиции и военной комендатуры Парижа, — писал он. — Они применили насилие и распространили ложное известие о смерти императора. Эти бывшие генералы арестованы, они предстанут перед правосудием. Полное спокойствие царит в Париже. Единственными местами, в которые ворвались преступники и которые были затронуты их действиями, были три здания».

Власти спешили. Мале и другие вольные и невольные участники заговора были преданы суду военного трибунала. Четырнадцать подсудимых, включая Мале, Лагори и Еидаля, приговорили к смерти. Двоих из них, в том числе полковника Рабба, помиловали в самую последнюю минуту, остальных расстреляли вскоре после вынесения приговора. Десять младших офицеров, оправданных трибуналом, были оставлены в тюрьме. Большое число младших офицеров и солдат Парижской гвардии были под конвоем жандармов отправлены на работы в качестве саперов, остальные распределены по армейским полкам. Десятую кагорту Национальной гвардии отослали в Германию, в Бремен, поближе к театру военных действий…²⁴

Заговор Мале обнаружил хрупкость режима империи. А после падения Наполеона, в годы Реставрации, генерала Мале стали изображать верным сторонником Бурбонов. И уже тогда возникла версия о том, что заговор Мале был вовсе не авантюрой какого-то одиночки, а следствием действий тайных союзов противников империи. Однако каких именно?

Для ответа на этот вопрос следует вернуться назад, ко времени, когда Наполеон только что пришел к власти в результате государственного переворота 18 брюмера.

…Историческая репутация и князя Мориса Талейрана, «продававшего всех тому, кто его покупал», и Жозефа Фуше, проделавшего путь от, казалось, самого левого из левых якобинцев до миллионера и министра империи (награжденного Наполеоном титулом герцога Отрантского), и реставрированных Бурбонов установилась прочно. И вряд ли кому-нибудь под силу ее поколебать, хотя охотники до такой реабилитации находились всегда и находятся сегодня среди буржуазных историков.

Незавидная их репутация, как ни странно, предполагает, что они в чем-то резко отклонялись от «нормы» поведения тогдашних политиков. Так ли это было в действительности? Ведь несомненно, что следование принципам было отнюдь не тем качеством, которое позволяло бы не только благополучно выжить во времена многочисленных колебаний политического маятника вправо и влево, но и сохранить достаточно высокие посты и власть при сменяющихся режимах. Революционеров, переживших 9 термидора и не позволивших вовлечь себя в вакханалию приобретательства и мародерства при Директории, не пожелавших примириться с 18 брюмера, ожидали гильотина, ссылка в Кайенну, на «желтую гильотину», где лихорадка косила людей, тюрьмы, в лучшем случае полное отстранение от политической жизни. Сохранить положение и влияние и сохранить принципы не удавалось никому. В отношении Лазара Карно, претендовавшего на это, Энгельс иронически заметил: «Где это видано, чтобы честный человек умудрился как он удержаться несмотря на термидор, фрюктидор, брюмер и т. д.»²⁵.

Если мерить этими мерками, то Талейрана и Фуше отличали от их коллег только большая сила ума, дальновидность, ловкость и беззастенчивость, большее умение извлекать выгоды из политических перемен, делать себя необходимыми для каждого нового режима. А среди всех этих качеств главным, конечно, был государственный ум и его обязательное свойство заглядывать дальше сегодняшнего дня — одним словом, политическая прозорливость, которая вовсе не переставала быть таковой оттого, что она была целиком поставлена на службу личным эгоистическим выгодам. Подспудное противодействие Талейрана и Фуше Наполеону, объединявшее этих ненавидевших друг друга высших сановников империи, конечно, тоже было продиктовано своекорыстными мотивами. Но оно не было порождено ни немилостью императора (которая была следствием, а не причиной тайных козней двух его наиболее умных и проницательных министров), ни какой-то личной к нему враждебностью, ведь они явно не могли ни выиграть от падения императора, ни претендовать на первое место в государстве. Все их манёвры сводились в конечном счете к одному — получению гарантий для себя в случае падения Наполеона.

Не требовалось особого ума, чтобы понять: наихудшие перспективы и Талейрану и Фуше сулила реставрация Бурбонов, поскольку они оба были представителями той достаточно широкой, пусть аморфной, группы, включающей и верхнее и среднее звено наполеоновской администрации, которая считала, что любой режим, могущий прийти на смену империи, должен находиться в определенной преемственной связи с революцией, чтобы гарантировать неприкосновенность новых, буржуазных порядков. И конечно, место в политической жизни тех, кто олицетворял эти порядки. В результате сугубо эгоистический интерес диктовал людям вроде Талейрана и Фуше поиски такой альтернативы наполеоновскому режиму, которая удовлетворяла бы жажду буржуазной Франции в стабильности, что могло быть достигнуто в случае, если новый режим отказался бы от авантюристической внешней политики, мог бы установить мир, сохранив те из завоеваний прежних лет, которые действительно можно было надолго удержать. «Я не могу, — писал Наполеон в сентябре 1806 г. Талейрану, — иметь союзницей ни одну из великих держав Европы»²⁶.