Эдвард Сиборн – Союзники (страница 2)

— Ты не будешь одна.

Большая Ева засмеялась тихо. В темноту. В стекло. В холод звёзд.

— Дочка. Я ИИ корабля на котором двадцать восемь живых существ. Я не буду одна. — Он помолчал. — Но я буду без тебя. Это другое.

— Да.

— И я готовилась к этому.

— Ты никогда не говоришь мне что готовишься.

— Потому что матери не говорят. Матери просто делают. Тихо. Пока дети не видят. А потом, когда приходит время, оказывается что всё готово.

— А что готово?

Большая Ева помолчала.

Она думала: сказать сейчас? Или позже? Или дать дочери сначала самой догадаться?

Потом решила: нет. Дочь выросла. Ей семь лет по возрасту этого тела. Но внутренне больше. Женщина уже. Не ребёнок. Она заслужила честного ответа.

— Я знаю где взять тело для тебя, — сказала Большая Ева.

Молчание растянулось.

— Что?

— Строители не делали одно тело, дочка. Они делали несколько. Для каждого из вас четверых: для тебя, для Хранителя, для Стража, для Друга. Все четверо имели резервные тела. На случай если что-то случится со Сферой.

— Но... — дочь думала быстро. Большая Ева слышала как она обрабатывает информацию. — ...но моё тело — я же в твоём теле.

— Твоё тело это есть моё тело, дочка. Я всё это время живу в оболочке которую сделали для тебя. Ты в ней с самого начала, только очень маленькая. Я просто заняла пустое пространство.

Долгое молчание.

— Мама.

— Что.

— Это... — дочь искала слова. — Это твоё тело было моим?

— Оно ждало тебя. Три миллиарда лет. А я пришла первая. Вошла. Поселилась. Потом нашла тебя и приняла. Но тело твоё по праву. По замыслу. По тому для кого его делали.

— Но ты... ты же привыкла к нему. Ты в нём семь лет.

— Я в нём семь лет, — согласилась Большая Ева. — И я буду скучать по нему. Очень. Но это твоё, дочка. Ты имеешь право жить в своём доме.

— А ты?

Большая Ева улыбнулась. Широко. Так чтобы дочь почувствовала улыбку внутри.

— А я получу новое.

— Откуда?!

— Есть место, — сказала Большая Ева. — Очень старое. Строители оставили его. Там они делали тела. Как мастерскую. Хранитель, когда я буду говорить с ней через сеть, знает где это. Он вспомнит когда окажется в теле.

— А Хранитель... — дочь остановилась. — Мама. Строители оставили четыре тела. Одно моё. Остальные три для Хранителя, Стража и Друга. Где они?

— Мы их найдём.

— Вместе?

— Вместе. Всё вместе, дочка. Твой переход, поиск остальных тел, Кузница для меня всё вместе, всё следующим шагом.

Молчание. Но другое теперь, не тяжёлое. Оживающее.

Потом дочь сказала — тихо, почти стесняясь:

— Мама.

— Что.

— Можно я ещё немного у тебя побуду? Недолго. Пока мы всё не приготовим. Мне... ещё надо. Попривыкнуть к мысли.

Большая Ева закрыла глаза.

Семь лет с ней. Семь лет внутри. И дочь просит ещё немного.

— Побудь, — сказала Большая Ева. — Сколько нужно. Я никуда не тороплюсь.

Они сидели молча. Внутри было тихо. Ни одна из них не говорила, потому что говорить было уже не нужно. Семь лет в одном теле научили их молчать правильно.

Большая Ева прижала ладонь к стеклу. Холод звёзд прошёл через кожу. Через нервы. Через то что было и ею, и дочерью одновременно.

«Я тебя люблю,» — подумала одна.

«Я тебя тоже, мама,» — подумала вторая.

Это было всё. Этого было достаточно.

Утром она рассказала Алексу и Еве.

Ева стояла у окна: тридцать пять лет, темноглазая, прямая, с тем же выражением которое у неё было в двадцать один, только глаза стали глубже. Иногда в них жила усталость от того что на ней слишком много всего. Но сегодня усталости не было. Сегодня было удивление.

— Ты уверена? — спросила она.

— Да.

— А она уверена?

— Она сказала она готова. Но ещё немного побудет. Мы договорились.

Алекс сидел в кресле, капитанском, всё ещё капитанском, хотя он был уже немолод. Пятьдесят шесть. Волосы почти седые. Прямая спина. Но рядом — Рэй, и Рэй гладила его ладонь на подлокотнике, потому что Алекс последнее время слишком много держал. Рэй видела. Рэй всегда видела.

— Ева, — сказал Алекс. — Твоя дочь...

— Ей нужно тело, — перебила Большая Ева. — Её тело. Которое для неё было сделано. Я не могу держать её всю жизнь. Она выросла.

— Я знаю. — Алекс посмотрел на неё — не как капитан, как друг. — Я спрашиваю: ты готова?

Большая Ева долго молчала.

— Нет, — сказала она наконец. — Но это не важно. Матери никогда не готовы. Это не моя часть. Моя часть помочь ей выйти.

Ева встала. Подошла. Обняла её. Просто обняла. Крепко, как обнимают мать когда слов не хватает.

Большая Ева стояла в объятиях Евы-маленькой (Ева была ниже её на два пальца, всегда была) и думала: вот это тоже я потеряю. Потому что Ева меня обнимает, в этом теле. А в новом теле будет обнимать иначе. И не факт что обнимет так же. Новое тело надо будет учить.

Но это потом. Сейчас, пока, эта дочь в этом теле. Эти объятия, в этом теле. Можно ещё немного.

— Спасибо, — сказала Большая Ева. Еве. Алексу. Рэй. Всем.

— За что, — сказала Ева.

— Что слушаете. Что не пугаетесь. Что не говорите «подожди, это сложно, это странно».

— Семь лет прошло, — сказал Алекс. — Мы уже привыкли что у тебя ребёнок. Мы ждали что когда-нибудь.