Эдвард Люттвак – Стратегия. Логика войны и мира (страница 64)
Правда, лишь немногие страны охотно выказывают неуемную воинственность ради того, чтобы повысить собственный потенциал вооруженного принуждения. Большинство при этом сталкивается с одной из типичных дилемм стратегии: чтобы избежать реального применения сил, но отстоять свои интересы, приходится поддерживать репутацию страны, склонной к насилию, дабы гарантировать успех принуждения (а это вовсе не та репутация, каковая желательна для стран, намеренных избегать войны). Внутренние политические императивы и устремления, проистекающие из нестратегических сантиментов и представлений о самих себе, зачастую снижают потенциал вооруженного принуждения и оборачиваются порой плачевными результатами. Обычным выходом из этой ситуации видится этакое копирование личины двуликого Януса – когда провозглашается приверженность миру, исключающая всякую агрессию, и одновременно демонстрируется высокая готовность к войне при вражеском нападении. Вполне пригодная для стран, которым нужно оберегать только самих себя, эта простая формула не годится для великих держав, вынужденных не просто защищаться: они под давлением обстоятельств возвращаются к упомянутой дилемме и должны сохранять публичную позицию, тщательно сбалансированную между ободряюще мирным подходом и тактикой, которая успокаивает малых союзников именно тем, что не является полностью миролюбивой.
Многосторонние союзы отягощают стремление избегать применения силы, позволяя добиваться нужных результатов принуждением: одни союзники помышляют об отделении, будучи напуганными чрезмерной воинственностью, а другие руководствуются прямо противоположными побуждениями. В конечном счете, вследствие обычного парадокса, как раз те, кто, как считается, больше прочих склонен применять силу, с наименьшей вероятностью ее применят. Таков секрет великих военных империй прошлого, широкомасштабные вторжения которых в земли других наций привели бы к непрерывной войне на всех фронтах, если бы не потворство их желаниям без всякой войны.
Открытые попытки использовать вооруженное принуждение, позитивное или негативное, через публичные требования – явление довольно редкое, а вот скрытое принуждение происходит куда чаще. На самом деле принуждение, безмолвно осуществляемое восприятием военной силы, обеспечивает сохранение текущего мирового порядка, – точно так же, как само существование судов и полиции оберегает частную собственность. Это постоянное молчаливое воздействие не просто никем не направляется, но и по большей части не осознается. Вооруженные силы поддерживаются для того, чтобы обеспечить институциональную преемственность, для участия в будущих войнах, для внутренних репрессий или даже во имя традиции, но лишь изредка в них действительно видят инструмент принуждения.
Парадоксальная логика и вооруженное принуждение
Неважно, имеется или отсутствует сознательное намерение, в ситуациях, когда какое-либо правительство предпочитает видеть опору в чужой военной силе или когда противники считают эту силу угрозой для себя и потому воздерживаются от враждебных действий, вооруженное принуждение оказывается действенным. Поскольку перед нами конфликтуальное явление, порожденное целиком и полностью возможностью войны, пускай крайне маловероятной, вооруженное принуждение обуславливается парадоксальной логикой. Воинственные поступки ведут к реакциям, знаменующим собой особую логику стратегии, а вооруженное принуждение вызывает не только желаемые ответы, но и противоположные реакции, и здесь не имеет ровно никакого значения, возникает ли принуждение спонтанно появлением военной силы, предназначенной совсем для иных целей.
Когда перестает действовать линейная логика и включается логика парадоксальная, мы вправе ожидать закономерных результатов. В статике большее может оказаться меньшим и наоборот; часто случается, что малая угроза вызывает жесткое принуждение – потому, что она более правдоподобна. С другой стороны, в динамике мы снова и снова обнаруживаем схождение противоположностей, которое вполне может перерасти во взаимообращение. Чем успешнее попытка разубеждения, тем вероятнее, что ее постараются обойти или даже опрокинуть прямым нападением со стороны уязвленного агрессора. Если бы СССР не удалось успешно удержать от прямого применения силы в Восточной Европе сразу после 1945 года, эта страна не увлеклась бы затем подрывной деятельностью, а на протяжении холодной войны, если бы Советский Союз все-таки напал на Западную Европу, это помешало бы ему пускаться в авантюры на Ближнем Востоке.
Мы уже видели, рассуждая обобщенно, как ядерное разубеждение обходится в глобальных масштабах посредством всевозможных косвенных и скрытых форм агрессии, тайных/политических и квазивоенных, бескровных и кровопролитных. Хотя Соединенные Штаты Америки и Советский Союз воздерживались от прямых военных действий друг против друга на всем протяжении холодной войны из-за наличия ядерного оружия, их враждебность находила выражение в войнах, которые вели союзники, клиенты и агенты этих держав. Значит, оборотной стороной небывалого мира между великими державами является накал страстей в отношениях малых стран. Действительно, за годы холодной войны такие конфликты перестали быть спонтанными потасовками с применением устаревшего оружия и превратились в ожесточенные полноценные сражения, примером которых служат арабо-израильские войны после 1967 года, где все чаще и шире использовалось передовое вооружение. Иногда конфликты принимали форму бесконечных войн на истощение, как в Камбодже или в боевых действиях между Ираком и Ираном в 1980-х годах. Таким образом, триумф ядерного разубеждения парадоксальным образом вылился в неядерное насилие.
Атака «второго удара» как парадоксальная мера
Нападение императорской Японии на флот США в Перл-Харборе 7 декабря 1941 года наглядно показало, чем чревато вооруженное принуждение. Не будь присутствие флота на этой передовой базе столь эффективным в реализации поставленной цели – помешать японцам вторгнуться в британскую Малайю и в голландскую Ост-Индию, – налет японских бомбардировщиков вряд ли бы состоялся[164]. Разумеется, нападение на Перл-Харбор оставило неизгладимый след в американской стратегической культуре. Но все же «уроком» Перл-Харбора не стало понимание того, что противников нельзя лишать выбора, фактически вынуждая вступить в войну, – как, несомненно, произошло с Японией вследствие торгового эмбарго в апреле 1941 года, которое, в сущности, лишило страну поставок нефти. Не извлекли уроков также из отказа США начинать войну ради противостояния завоеваниям Германии или Японии до 1941 года, даже пусть эти страны покорили к тому времени большую часть континентальной Европы и немалую территорию Китая. В конце концов именно японский военный кабинет принял решение воевать за Америку.
Но случившееся в Перл-Харборе научило следующему: вооруженные силы, успешно угрожающие врагу и тем самым удерживающие его от атак на какие-либо другие цели, фактически подталкивают врага к нападению на себя – если только потенциальные агрессоры не сочтут, что даже уцелевших после атаки сил будет достаточно для ответного удара. Осознание этого факта породило концепцию «способности ко второму удару», сыгравшую важную роль в формировании американской, а затем и советской военной политики в годы холодной войны[165]. Признание того факта, что убеждает лишь сила, уцелевшая после атаки, и того факта, что уязвимая сила способна спровоцировать войну, во многом сказалось на разработке и развертывании ядерных вооружений. А практическим последствием стало наращивание средства защиты и значительное увеличение числа единиц ядерного оружия и командных центров.
Модели принуждения
Помимо повседневных проявлений, безмолвных, неуправляемых и почти незримых, вооруженное принуждение обладает «послужным списком» ярких побед и сокрушительных поражений. Римлянам пришлось сражаться два столетия, чтобы в конце концов подчинить Карфаген и весь Иберийский полуостров, но господства над более сильными и богатыми эллинистическими государствами они добились благодаря немногочисленным схваткам в сочетании с устрашением противника[166]. Точно так же Гитлер победил Чехословакию посредством вооруженного принуждения, а вот за Польшу ему пришлось воевать. Не считая урона, понесенного в ходе событий, последствия оказались совершенно одинаковыми – обе страны покорились. На ум приходит еще сходство результата успешной обороны Кореи в войне 1950–1953 годов и результата столь же успешной и куда менее дорогостоящей обороны страны на протяжении всех следующих лет (за счет вооруженного принуждения).
Пример Кореи особенно поучителен, но не потому, что это образец принуждения, а потому, что он таковым не является: в корейском контексте искаженный, почти механистический взгляд на «устрашение» как на самостоятельное действие, а не как на преднамеренный политический ответ практически не вводит в заблуждение. Во-первых, опасность, исходящая от Северной Кореи, – не выдуманная угроза, выведенная из подсчетов военного потенциала врага в воображаемых, возможно, крайне гипотетических обстоятельствах. Эта угроза имеет непосредственную физическую форму: значительная часть огромной северокорейской армии сосредоточена у линии фронта и явно готова атаковать. Что касается стремления северокорейских лидеров напасть на Южную Корею, то до экономической катастрофы 1990-х годов о вторжении говорилось часто, а за словами нередко следовали убедительные подтверждения в виде реальной подготовки к вторжению (туннели под демилитаризованной линией, спонтанные вылазки коммандос, неоднократные покушения на жизнь южнокорейских чиновников[167] – такой формы войны старались всегда избегать даже арабские страны и Израиль). Кроме того, восприятие угрозы Южной Кореей было отнюдь не фантазией по поводу опасности, которая на самом деле могла бы реализоваться где-то еще (в 1989–1990 годах израильтяне сочли иракские военные приготовления угрозой себе, а это были приготовления к войне с Кувейтом). Уже в силу географии северокорейские войска могут воевать только против Юга, у них попросту нет иной внешней цели. Поэтому северокорейская угроза – именно угроза, постоянная и нацеленная лишь в одном конкретном направлении, как, собственно, и предполагается механистический взгляд на устрашение, пусть в действительности такая картина наблюдается редко. Обыкновенно угроза не является постоянной; скорее, это возможность, которая способна материализоваться в гипотетических обстоятельствах острого кризиса; она лишена конкретики по форме, интенсивности и направлению, а потому никакие контрмеры не будут уместными вне конкретной ситуации[168].