Эдвард Люттвак – Стратегия. Логика войны и мира (страница 63)
Убеждают ли противников и друзей или разубеждают врагов, действие всегда развивается как следствие их поступков. Отнюдь не поддержание вооруженной силы порождает вооруженное принуждение – это реакция других на собственное восприятие этой вооруженной силы, результат тех решений, которые они принимают, следствие их собственных расчетов и эмоций, неизбежно отражающих целостное мировоззрение (в том числе представления о противостоящей им вооруженной силе, ожидания вероятности и условий боевых действий, оценку готовности применить силу за или против них). Определение той или иной военной силы как «устрашающей», подразумевающее, что акт разубеждения состоялся благодаря появлению этой силы, приводит к путанице между субъектом и объектом, и данная путаница способна привести к опасному заблуждению. Тот, кто хочет устрашить, является пассивным объектом, тогда как сторона, на которую предстоит оказать влияние, является чувствующим, активным субъектом, который может согласиться или не согласиться на разубеждение.
Восприятие потенциальной военной силы также порождает принуждение. В зависимости от прогнозируемой продолжительности войны мобилизационная способность государства может подталкивать к превентивному принуждению – в полной мере или частично либо не побуждать вовсе. Например, широко распространенная в 1950-х годах убежденность в том, что американо-советская война будет ядерной с самого начала и очень короткой, видимо, значительно сильно ослабила принуждение, которое Соединенные Штаты Америки могли бы обеспечить благодаря своей превосходящей способности к промышленной мобилизации. Напротив, с начала 1960-х годов, когда советская военная политика все ярче демонстрировала подготовку к продолжительной неядерной войне, мобилизационная способность США по иронии судьбы все больше становилась фокусом военной политики, хотя на деле эта способность быстро снижалась (поскольку оружие делалось все более сложным, а производить его становилось все труднее).
В бою сила оказывается объективной реальностью действия, и ее единственно верной и совершенно недвусмысленной мерой являются достигнутые результаты. При вооруженном принуждении, впрочем, налицо только субъективная оценка боевого потенциала в глазах других – друзей и врагов. Точность таких оценок не просто ненадежна, она фактически неопределима, поскольку данный боевой потенциал измерим лишь в реальности конкретных форм ведения войны, каковой может и не случиться. Вдобавок даже в этом случае на исход битвы будут влиять все непредсказуемые факторы времени, места и обстоятельств.
Конечно, легко представимы крайние случаи, в которых ненадежность и неопределенность сводятся на нет вследствие громадного материального неравенства сил, как было бы, например, в войне ядерного Китая с безъядерным Вьетнамом или в морской войне между Соединенными Штатами Америки и Непалом, запертым в глубине суши. Но анналы военной истории доказывают, что при рассмотрении не столь крайних и абсурдных случаев ненадежность и неопределенность исправно возникают, причем гораздо быстрее, чем могло бы показаться при изучении данных накануне сражений. Однако будь исход войн менее неопределенным, сами войны происходили бы реже, потому что поражения бы предвидели и избегали, заключая соглашения.
Преодолеть органическую неопределенность боевых действий невозможно, зато прилагаются немалые усилия к снижению неопределенности при оценке военного баланса сил. Тщательно подсчитывается количество людей, единиц оружия и объемов снабжения, и налицо упорные попытки оценить качество вооружений и вспомогательных средств. Но многое все же остается неизвестным: это неосязаемые факторы организации, оперативные навыки, боевой дух, сплоченность и лидерство, способные превозмочь все материальные факторы. Когда обсуждаются тактика, оперативные методы или стратегия на уровне театра военных действий, вмешиваются прочие неопределенности и встает вопрос – они существуют только на бумаге или действительно сказываются на результате? Если да, удастся ли заблаговременно их учесть? Все, опять-таки, зависит от неосязаемых человеческих факторов, которые нельзя измерить, которые оцениваются на основе предрассудков, совершенно верных или полностью ошибочных; так, до 1870 года французы, а не немцы считались наиболее воинственной нацией Европы, а до создания государства Израиль евреев считали непригодными к боевым действиям.
Дипломатия, пропаганда и обман
В отсутствие объективных мер оценки вооруженной силы стратегия за пределами войны превращается в торговлю, ведомую с таким разнообразием валют, сколько существует заинтересованных сторон. Неизбежно различные (иногда полностью противоположные) значения приписываются одним и тем же вооруженным силам. Важнейшая функция дипломатии и пропаганды состоит в манипулировании этими субъективными оценками. Иногда, очень редко, целью оказывается уменьшение значимости сил, предназначенных для боя, чтобы их можно было бросить в битву неожиданно, а значительно чаще усилия направляются на запугивание, на то, чтобы осуществить как можно более наглядное вооруженное принуждение. Вот почему даже одержимое соблюдением секретности советское правительство соглашалось выставлять на обозрение свое вооружение в ходе парадов на Красной площади, куда приглашали западных военных атташе, дабы те видели и фотографировали новейшие самолеты, танки, пушки и ракеты. При этом им запрещалось фотографировать железнодорожные станции, мосты и заборы, огораживающие военные части.
Если секретность может снизить потенциал вооруженного принуждения, а надлежащая реклама способна его обеспечить в должной пропорции, то еще большего можно достичь прямой манипуляцией. В 1930-е годы дипломатия Италии при Муссолини значительно активизировалась благодаря демонстрации неуемной воинственности и созданию миража огромной военной силы. Муссолини заявлял о наличии армии в «восемь миллионов штыков», а итальянские парады представляли собой яркие постановки с бегущими берсальерами[162] и ревущими моторизованными колоннами. Итальянскую авиацию высоко ценили и уважали вследствие совершенных ею дальних перелетов на Северный полюс и в Южную Америку, а итальянский флот мог позволить себе множество внушительных кораблей, потому что совершенно ничтожные суммы из его бюджета тратились на артиллерийские стрельбы и на учения. Посредством военной политики, для которой пропагандистские постановки были куда важнее скучных потребностей подготовки к войне, Муссолини жертвовал реальной боевой силой ради сильно преувеличенного образа военной мощи[163]. Но результаты подобного принуждения были вполне реальными: Великобритания и Франция воздерживались от вмешательства в итальянское завоевание Эфиопии, в интервенцию в Испании и в подчинение Албании. Никто не оспаривал притязания Италии на статус великой державы, интересы которой иногда нужно отстаивать осязаемо (на ум приходят лицензии, выданные итальянским коммерческим банкам в Болгарии, Венгрии, Румынии и Югославии). Только принятое Муссолини в последнюю минуту решение вступить в войну в июне 1940 года, когда благоразумие уступило место непреодолимому желанию получить свою долю добычи после падения Франции, подвело черту под годами успешного обмана (и самообмана).
Политика Муссолини и многих других вождей ранее воспроизводилась и впоследствии – ближайшим подражателем дуче можно назвать Насера в Египте, а Хрущев в годы отставания СССР от США в ракетной мощи выступал еще более успешным практиком. Как мы знаем, с 1955 по 1962 год якобы колоссальная сила Советского Союза, сначала в бомбардировщиках, а затем в «атомных ракетах» на самом деле состояла из небольшого числа бомбардировщиков и буквально горстки межконтинентальных баллистических ракет. Тщательно продуманные речи и поразительные образы советских достижений в исследовании космоса систематически использовались для того, чтобы возвеличить ядерные возможности СССР. Именно в этом заключается суть вооруженного принуждения: когда объективную истину подменяет масса впечатлений, тогда возникает множество ошибок и торжествует обман.
«Воля нации»
Поскольку военная мощь способна убеждать или разубеждать лишь в том случае, если ее применение считается возможным, величайший предмет метаполитических спекуляций – «воля» лидеров, народов и наций – сводится к простой математике в случае вооруженного принуждения. Помимо всего прочего, воздействие вооруженных сил на других зависит от восприятия другими этих сил – в сочетании с представлением о готовности эти силы использовать: если другие полагают, что никто не собирается применять военную силу, то даже сильнейшие войска, чья мощь неоспорима, вряд ли сумеют кого-либо убедить или разубедить. Нации, успешно подтверждающие вовне образ миролюбивых, не могут рассчитывать на то, что сумеют добиться многого через вооруженное принуждение с опорой на свои войска. К примеру, Швеция является крепкой военной державой по европейским меркам, но ей не удалось предотвратить регулярные вторжения советских подводных лодок в свои территориальные воды в годы холодной войны. Демонстративная мирная политика оказалась чересчур успешной – по крайней мере, в узкой перспективе вооруженного принуждения.