Эдвард Люттвак – Стратегия. Логика войны и мира (страница 62)
Часто считалось, что процесс переговоров сам по себе оказывает полезное, успокаивающее воздействие. Так, в принципе, и было, но это лишь одна сторона медали. Поскольку сами по себе ограничения вооружений не сдерживают соперничества, а попросту его перенаправляют, их последствия зависят от специфических свойств оружия, которое предполагается ограничить, а также от свойств новых видов оружия, которые производятся за счет высвобождаемых ресурсов. Первые виды оружия хорошо известны, а вот вторые неведомы. Поэтому погоня за контролем над вооружениями представляет собой азартную игру для обеих сторон, пускай она систематически благоприятствует той стороне, которая более расположена к нововведениям (в американо-советском соревновании обычно первенствовали Соединенные Штаты Америки). В любом случае разработка новых видов оружия, причиной которой становятся договорные ограничения для уже существующих вооружений, должна привести к появлению напряжения в новых сферах взаимоотношений конфликтующих сторон. Новые виды оружия часто обладают новаторскими конфигурациями, которые нарушают установившиеся модели взаимодействия между вооруженными силами сторон. Итоговый «инновационный шок» без труда устранял успокаивающее воздействие переговоров о контроле над вооружениями в годы холодной войны, чем и объясняется тот факт, что за этими восхваляемыми соглашениями обыкновенно наступали периоды острой напряженности.
Погоня за контролем над вооружениями сама обуславливается парадоксальной логикой, когда к соглашениям, тем или иным образом сдерживающим соперничество, успешно приходят в результате переговоров. В частности, как происходит с любой другой деятельностью в области стратегии, настойчивая погоня за контролем над вооружениями должна в конце концов сделаться саморазрушающей после кульминационной точки – то есть после накопления некоторого «запаса» оговоренных ограничений. Именно механизм «верификации», то есть применения процедур и устройств для того, чтобы удостовериться в соблюдении договорных ограничений, является средством (но не причиной) самоуничтожения контроля над вооружениями.
Зависимая от спутникового наблюдения, радарного слежения и данных разведки разного рода, верификация представляет собою sine qua non (необходимое условие) контроля над вооружениями: то, что невозможно верифицировать, невозможно и ограничить, а далеко не все виды оружия демонстрируются так, чтобы их можно было обнаружить и надежно подсчитать, и не все формы их эксплуатационных качеств достаточно прозрачны для того, чтобы их возможно было оценить. Если все существующие виды оружия, численность и характеристики которых поддаются верификации, успешно ограничены по взаимному соглашению, высвобожденные энергия и ресурсы будут направлены на изобретение новых видов оружия, еще не подлежащих контролю. Одни из них окажутся доступными для оценки и подсчета дистанционными методами, но другие – нет. Если новые виды оружия, которые поддаются верификации, в свою очередь будут ограничены, результатом станет дальнейшее отвлечение усилий на еще более новые виды оружия. В конечном счете, пока процесс продолжается и все верифицируемые виды оружия должным образом регулируются действенными ограничениями, ресурсы разработки и производства будут направляться на изобретение таких видов оружия, которые по той или иной причине невозможно верифицировать и которые поэтому не подвержены ограничениям. Гонка вооружений продолжится и после этой точки. Но контроль над вооружениями прекратится, уничтоженный собственным успехом, – точно так же, как сгинуло идеальное противотанковое оружие, которое должно было стать причиной исчезновения танков со всех полей сражений, или как гибнет армия, зашедшая настолько далеко, что перед ней пролегла дорога к самоуничтожению.
Тот факт, что дипломатия контроля над вооружениями в лучшем случае может добиться лишь конкретных ограничений, налагаемых на отдельные виды оружия, отнюдь не является приговором: именно такова цель этой дипломатии. Конечно, ее нельзя обвинять в хронической тяге усматривать в себе средство разрешения скрытой враждебности и прелюдию к полному разоружению. Тем не менее во внутренней политике стремящихся к благосостоянию стран с демократически избранными правительствами нет более естественной ошибки, чем та, когда примирение конфликтующих интересов становится повседневным занятием.
Напряженность между целями внутренней жизни страны, выдвинутыми по законам линейного мышления, и конфликтным измерением международной политики вовсе не является необходимой. Правительства, прибегающие к квазивоенным методам у себя дома, куда менее рьяно будут добиваться тех целей на международной арене, которые им кажутся неуместными. Лидеры этих стран нисколько не нуждаются в более глубоком постижении парадоксальной логики; на самом деле они могут быть, если угодно, дикарями в этом отношении, не мыслящими в подобных категориях. Но привычка полагаться на секретность, обман, устрашение и силу во внутренней политике сама по себе является обучением стратегии, так как модели поражения и успеха как бы подсказывают схемы действия в этой логике. В той же степени, в которой ориентированная на консенсус внутренняя политика вдохновляет на следование линейной логике во внешней политике, внутренняя политика диктаторского режима готовит правителей к логике конфликта за рубежом. Отсюда отнюдь не вытекает какая-либо особая предрасположенность к конфликтам. Как доказывают исторические свидетельства, диктаторские режимы могут быть безупречно миролюбивыми, а демократии способны стать яростно агрессивными. Например, в XIX веке все более и более демократичная Великобритания делалась все более и более агрессивной, подчинив изрядную часть Южной Азии и Африки, а ее главным соперником в имперской экспансии выступала Франция, особенно после того, как в 1871 году к власти во Франции пришло демократическое правительство. Наверное, нет смысла взывать к духу времени, чтобы все это объяснить: электорат обеих стран по-прежнему одобряет применение силы «за морями», когда возникает соответствующая возможность. Общий энтузиазм британцев в ходе войны за Фолклендские острова в 1982 году озадачил других европейцев, а Франция пыталась играть ведущую роль в войне за Косово в 1999 году при полной поддержке своей общественности.
Поэтому не существует асимметрии намерений, зато возможна асимметрия эффективности. Ее последствия проявляются в борьбе между странами, максимизирующими благосостояние, и режимами, максимизирующими власть, которые пытаются применять за рубежом практики, ежедневно используемые у себя дома. Первые из них без особого труда добиваются превосходства в производстве и техническом развитии, но в том, что касается секретности, обмана и устрашения, правительства, в этом более опытные, выказывают, разумеется, большее мастерство. Однако затяжная война может упразднить это различие. В ходе Второй мировой войны англо-американские демократии доказали свое превосходство в секретности и обмане, причем настолько, что ретроспективно немцы и японцы кажутся едва ли не наивными простачками. А вот когда приходится преодолевать конфликты международной политики в мирное время, линейно-логический подход прямо порождает слабость, которая может радикально изменить баланс сил. Поражение Ирака в 1991 году и Сербии в 1999 году, нанесенное главным образом демократическими коалициями, продемонстрировало огромное материальное превосходство последних – и тот факт, что требуется приложить изрядные усилия, чтобы победить противника, не слишком восприимчивого к убеждениям и привычного к диктаторскому правлению. Кроме того, в обоих случаях победы демократических стран оказалось недостаточно для того, чтобы сместить правителей, один из которых все еще остается у власти на момент написания этих строк[161].
Глава 14
Вооруженное принуждение
Война – редкое и драматическое развитие отношений между государствами в противоположность бесконечным и вялотекущим военным действиям во внутренних конфликтах. Поэтому обычно на уровне большой стратегии результаты обеспечиваются не войнами, а «вооруженным принуждением», как я это называю. Отсутствие прямых боестолкновений вовсе не свидетельствует о ничтожности результатов, ведь вооруженное принуждение есть мощь – точнее, та доля государственного могущества, которая обусловлена военной силой.
Вооруженное принуждение внутренне присуще самому насилию: не существует такой способности применить силу, которая не вызывает реакции со стороны тех, кто надеется использовать ее в своих интересах, или же со стороны тех, кто боится, что силу используют против них. Я ввел новый термин, чтобы преодолеть политическую и культурную предвзятость, так сильно подчеркивающую значение устрашения, хотя последнее представляет собой всего-навсего форму вооруженного принуждения; указанная предвзятость затемняет то обстоятельство, что вооруженное принуждение относится к устрашению (или «разубеждению») так же, как сила в целом – к оборонительной силе. Теперь, предложив некие общие рамки, я могу вернуться к обычному языку, чтобы описать различные формы этого явления: разубеждение – негативная его форма, а принуждение – форма позитивная, и обе они становятся зримыми, когда противники чувствуют, что вынуждены действовать так, как им велят, и когда друзья чувствуют, что их призывают сохранять дружбу благодаря надеждам на вооруженную помощь при необходимости.