Эдвард Люттвак – Стратегия. Логика войны и мира (страница 61)

Много усилий было потрачено на то, чтобы дать определение «национальным интересам», как если бы они существовали в реальности, как если бы их можно было зафиксировать и измерить. Между тем вполне очевидно, что так называемые национальные интересы возникают в политическом процессе, не имеющем ничего общего с логикой стратегии. Когда партии, соперничающие во внутренней политике, ищут обоснование своим частным целям, выдавая эти цели за национальные интересы, они вынуждены прибегать к доводам здравого смысла, для которого хорошее хорошо, плохое плохо, а больше выгод лучше, чем меньше, – и никаких парадоксов.

Нет нужды приводить бесчисленные примеры, которые наглядно покажут последствия вездесущего противоречия между целями здравомыслия и стратегической логикой. Это противоречие превратило историю рода людского в летопись человеческой глупости. Кроме того, именно оно объясняет, почему многие политические лидеры, успешные во внутригосударственном управлении, терпят неудачу во внешней политике; почему многие герои войны или дипломатии оказываются несостоятельными, пытаясь править у себя дома. В некотором смысле повторение из века в век одной и той же трагической ошибки оставляет след, и потому стремление к целям, определяемым линейной логикой, как минимум вызывает сомнения. Если предполагается, что для национальной безопасности необходимо x дивизий или y ракет, то сегодня наличие вдвое большего количества людей и оружия вряд ли будет автоматически воспринято как лучший вариант. Во всяком случае, есть основания подозревать, что дополнительные дивизии или ракеты способны вызвать враждебную реакцию, привести к соперничеству или, того хуже, к превентивному удару. Ирония состоит в том, что такое понимание проистекает из упрощающей и даже механистической идеи, гласящей, что «гонки вооружений» сами себя подстегивают и тесно взаимодействуют друг с другом. При этом столкновение политических амбиций, истинная причина конкуренции во всех видах вооружений и во многом другом, в расчет не принимается, да и роль осознанно внедряемых инноваций игнорируется.

Более явная категория исключений из бездумного следования линейной логике в выборе целей становится очевидной любому, кто окажется в странах, издавна приверженных конфликтам. Вдоль побережья Средиземного моря имеется множество деревень на горных склонах. Сегодня они выглядят живописно, до них легко добраться на машине или на тракторе, но на протяжении столетий они располагались далеко от полей и угодий в долинах. Датируемые различными периодами, развалины селений на равнинах показывают, что только благодаря горькому опыту выжившие усвоили важный урок: на войне хорошее место становится плохим, а плохое – хорошим. Пока правили римляне, здравый смысл благоприятствовал удобному расселению людей в долинах. С недавних пор мир воцарился снова и долины вновь охотно заселяются. Но долгие века крестьяне постоянно испытывали роковое искушение спуститься с гор и поселиться на равнине, где утомительный подъем по склону больше не будет прибавляться к ежедневным трудам. Сколь часто они поддавались этому искушению, показывают сохранившиеся до наших дней развалины.

Точно так же обстоит дело с государствами-соперниками, вовлеченными в конфликт. Разделенные общими интересами, которые не являются взаимными, они обыкновенно полностью согласны с тем, что мир – это хорошо, а война – плохо, но они не могут действовать на основе этих выводов здравомыслия, поскольку одностороннее стремление к миру и разоружению является для противника мощным побуждением стремиться к войне.

Но это опыт выживания, а не универсальное правило. Попытки спроецировать линейную логику на область конфликтов в поисках здравых совместных решений предпринимаются очень часто. Если мы хотим мира, почему бы просто не жить в мире? Если мы согласны с тем, что оружие дорого и опасно, почему бы просто не разоружиться? Если идет спор о существенных интересах, почему бы не разрешить его посредством всех тех процедур права, арбитража и заключения сделок, с помощью которых ежедневно разрешается столько споров во внутригосударственных делах? Постоянство, с которым предлагаются подобные совместные решения, нисколько не удивляет, ибо мысль, что само стремление к миру или разоружению логически приводит к их противоположностям, выглядит нелепостью с точки зрения линейной логики.

Конечно, вовсе не интеллектуальная ошибка служит причиной этих попыток спуститься в удобную долину: виной, скорее, острое искушение убежать от жестокой парадоксальной логики. Анналы современной дипломатии изобилуют попытками достичь здравомыслящих решений и прекратить враждебность демонстрацией доброй воли, как будто проявления враждебности не являются простыми симптомами столкновения целей. Только в том случае, когда причины конфликта устраняются, дипломатия сотрудничества и жесты доброй воли могут быть продуктивными. Так, франко-германская дипломатия после 1945 года успешно отстаивала совместные инициативы во многих сферах, что способствовало объединению Западной Европы. Начавшиеся вскоре после войны многочисленные встречи на высшем уровне, государственные визиты и массовые мероприятия, молодежный обмен и многое другое в том же духе – все это помогло развеять застарелую вражду. Но лишь устранение старого конфликта за счет нового, более широкого конфликта Востока с Западом обеспечило успех франко-немецкой дипломатии и всех жестов доброй воли. Ровно те же процедуры были опробованы до Второй мировой войны, когда активно развивалась официальная дипломатия, происходили встречи на высшем уровне (особняком стоит Мюнхен[158]), велись переговоры о контроле над вооружениями и совершалось множество актов доброй воли, включая дружеские встречи ветеранов окопной войны; но единственным следствием этого схождения в соблазнительную долину стало ослабление французской обороны при перевооружении нацистской Германии.

Благодаря этой знаменитой ошибке в государственном управлении, а также благодаря аналогичному британо-германскому случаю пострадала репутация старинной и почтенной практики умиротворения[159] и оформилось упорное сопротивление любому соблазну проецировать линейную логику на область конфликтов. Переговоры по контролю над вооружениями в межвоенные годы, встречи на высшем уровне, жесты доброй воли и сам процесс дипломатического общения – все осуждалось как вредоносное, поскольку эти шаги ослабляли усилия, необходимые для подготовки к войне, предотвратить которую они не могли. Точно так же в течение многих лет после Второй мировой войны дипломатические отношения Запада с Советским Союзом поддерживались с предельной, возможно даже чрезмерной осторожностью, ибо все помнили «мюнхенский урок». Можно утверждать, что в этом процессе некоторые полезные возможности взаимного соглашения были упущены, по крайней мере, в хрущевские годы (1954–1964). Правильно сказано, что история ничему не учит, кроме того, что она ничему не учит, – теперь мы знаем, что после Сталина советские лидеры не намеревались воевать, в отличие от Гитлера, а их стремление к достижению своих целей было лишено гитлеровской безотлагательности[160].

Тем не менее дипломатия может быть полезной, даже если конфликт нельзя смягчить, а особенно она пригождается в разгар войны, причем не обязательно для того, чтобы остановить боевые действия. Сочетание военных действий и прямых переговоров в ходе как Корейской, так и Вьетнамской войн было возвращением к классическим процедурам. А вот отсутствие прямой дипломатии в ходе двух мировых войн было, скорее, нетипичным. В случае Первой мировой войны отказ от дипломатии стал уступкой элиты чувствам масс (исходно воспламененным пропагандой, которую навязывала элита), и ныне он рассматривается как признак особой жестокости «демократических» войн. Во Второй мировой войне дипломатия сыграла свою роль только в контактах с Японией и только под занавес войны, потому что союзники решили сохранить власть императора, тогда как возможность продления правления Гитлера ими даже не рассматривалась.

Контроль над вооружениями

Будучи сведенной к узким и строго определенным вопросам, даже вполне совместная дипломатия в духе линейной логики может сосуществовать с неразрешенными конфликтами по более широким вопросам. Такая дипломатия способна служить одной стороне или сразу всем, отклоняя постоянное соперничество от тех направлений, которые представляются взаимно нежелательными. В случае территориальных конфликтов одной из форм сотрудничества выступает взаимное признание «буферных» государств, существование которые приемлемо для обеих сторон, даже если они по-прежнему стремятся к экспансии в других местах. Так, в рамках американо-советского конфликта, по большей части внетерриториального (то есть квазивоенного конфликта без войны как таковой), государственный договор о восстановлении независимой и демократической Австрии от 15 мая 1955 года, по которому Австрия провозглашалась нейтральным государством, был редким и нетипичным образцом совместной дипломатии широких масштабов. Гораздо более типичным был Договор о запрещении ядерных испытаний в атмосфере от 1962 года, открывший собою длинную череду соглашений о контроле над вооружениями, которая продолжается и поныне, уже с Российской Федерацией. Энергичность ядерного соперничества, подменявшего собой прямые военные действия, ничуть не уменьшилась, но достигнутое благодаря договору отвлечение усилий сторон от ядерных взрывов в атмосфере было выгодно всем – и участникам конфликта, и остальному человечеству. Но в этом договоре крылась ошибка: отвлечение конфликтующих энергий ложно принималось дипломатией за частичное разрешение самого конфликта, что наводило на неверную мысль, будто дальнейшая последовательность частичных соглашений поможет покончить с конфликтом в целом. Вообще на протяжении холодной войны переговоры по контролю над вооружениями часто и ошибочно толковались как способы разрешения конфликта, хотя на деле они затрагивали лишь симптомы этого конфликта.