Эдвард Люттвак – Стратегия. Логика войны и мира (страница 46)

Впрочем, это маловероятно, поскольку партизаны крайне редко способны собрать разрозненные локальные группы в единый отряд – и обыкновенно они не хотят этого делать, потому что преимущество в снабжении, коммуникациях и мобильности остается, как правило, за правительством[104]. В итоге главные силы и их сражения будут, скорее всего, сопутствовать малым трудноуловимым отрядам, которые при первой возможности нападают на любые сколько-нибудь значимые цели без защиты. Правительство тем самым сталкивается с необходимостью укомплектовывать, с одной стороны, крупные формирования (чтобы воевать с объединенными силами партизан) и создавать, с другой стороны, укрепленные точки для защиты различных объектов от атак мелких групп. Это ставит правительство в то же положение, в каком оказывается армия, ведущая регулярную войну на фронте: она подчиняет себе активно враждебное население и стремится свести к минимуму отвлечение своих сил для обеспечения безопасности в тылу. Для оккупационной армии дешевле всего будет отпугивать партизан карательными мерами, будь то смертные казни или нечто иное (уничтожение имущества может оказаться столь же эффективным), а не упреждать их атаки, распределяя малые подразделения по всем районам, охваченным сопротивлением[105]. При этом в подавлении революционных повстанцев в своей стране равноценное решение заключается в том, чтобы заставить обитателей неспокойных районов создавать ополчение для самозащиты – то есть организовывать точечную оборону, чтобы освободить регулярные части от караульных и гарнизонных обязанностей[106]; тогда эти части приступят к крупномасштабным действиям против главных сил повстанцев. Так случилось в Сальвадоре в 1980-х годах, когда Defensa Civil («Гражданская оборона») вооружала и обучала крестьян, чтобы те могли защищаться против партизан. Мобильная обучающая команда прибывала на место и обучала крестьян обращению с карабинами M1, а также простейшей тактике; в деревне оставляли армейского сержанта с полевой радиостанцией, которому поручали командовать крестьянами и вызывать помощь при необходимости. Эта система показала себя на «отлично» и оказалась намного эффективнее попыток регулярной армии (медлительные и шумные батальоны численностью в 1200 человек) отыскать партизан и вступить с ними в бой[107].

В те же годы СССР вел свою последнюю войну в Афганистане. Столкнувшись с трудноуловимыми повстанцами, разобщенными в еще большей степени из-за того, что сопротивление было политически раздробленным, Советский Союз и его афганские ставленники в значительной мере полагались на карательные меры: ковровые бомбардировки близлежащих деревень были обычным ответом на атаки повстанцев, поступало немало сообщений о казнях мужчин боеспособного возраста. Конечно, эффект устрашения был весьма невелик: будучи детьми военизированной культуры, к тому же воспламененные религиозным пылом, повстанцы не отказывались от сопротивления вследствие тяжкой участи гражданского населения[108]. Однако со временем бомбардировки доказали свою эффективность, изменив демографию Афганистана. Те области, в которых повстанцы вели себя активнее всего, постепенно пустели[109]. А там, где деревенское население, напротив, не уменьшилось, масштабы действий повстанцев оставались крайне скромными. Постепенно повстанцы лишались семей и кланов, которые перебирались в лагеря для беженцев в Пакистане и Иране, где им не грозили советские карательные меры. Так исчезала поддержка населения, ранее снабжавшего повстанцев съестными припасами и информацией. Если не считать немногих операций коммандос, Советская армия, укомплектованная по большей части призывниками, избегала наступательных действий ради снижения потерь. Число последних действительно оставалось очень низким: в год гибло менее тысячи человек. Но в конце концов и этого оказалось много. Выяснилось, что закрытое советское общество со строжайшей цензурой еще меньше готово мириться с потерями, чем американское общество в период войны во Вьетнаме.

Глава 10

Стратегия театра военных действий: затруднение действий и неожиданная атака

Мы видели, что различные форматы обороны театра военных действий не являются предметом свободного выбора: они предопределяются основополагающими политическими и культурными факторами. Обычно предпочтение отдается предварительной, статичной обороне на передовых рубежах, даже если при этом на практике применяется некое подобие обороны незначительной глубины. Что же касается вариантов глубокой обороны и уж тем более обороны эластичной, их вряд ли сознательно планируют – скорее, принимают крайне неохотно, чтобы предотвратить неминуемое поражение.

На самом деле существует еще один формат обороны, даже более предпочтительный в теории, чем оборона на передовых рубежах: это активная оборона, посредством которой театр военных действий защищают немедленной контратакой, вообще без всяких оборонительных боев. Тем самым изначальные тактические преимущества обороны сознательно приносятся в жертву либо ради спасения национальной территории от ущерба, либо из-за отсутствия географической глубины для проведения успешных оборонительных операций: таково было в 1967 году положение Израиля, которому угрожали согласованные наступления арабов. Далее, организационно куда проще начать заранее спланированное нападение, нежели обороняться от множества внезапных атак. Впрочем, в любом случае, если атакующие и обороняющиеся делают выбор в пользу нападения, тот либо другой допустили серьезную ошибку в истолковании баланса сил. Одна из причин того, почему активная оборона – редкость на стратегическом уровне, состоит в следующем: она требует такого наступательного порыва, который гораздо вероятнее встретить у агрессоров, а не у жертв. В реальности невозможно привести ни одного современного примера в чистом виде, за исключением израильской войны 1967 года, а ближайший случай из истории, наступление французской и британской армий на Бельгию в качестве незамедлительной реакции на вторжение немцев 10 мая 1940 года не является воодушевляющим прецедентом.

Изобретение дальнодействующих средств нападения открыло для обеих сторон возможность вести войну в глубине вражеской территории, но, разумеется, глубина театра военных действий благоприятствует обороне, если в распоряжении последней имеется достаточно пространства. Хотя Франция по европейским меркам является большой страной, ей все-таки не хватило – в эпоху железных дорог – глубины в ее войнах с Германией с 1870 по 1940 год. Париж, важнейшая точка на карте, находится не в центре страны, а ближе к северо-западной границе, всего в сотне миль от Бельгии: в этой местности полным-полно дорог, зато практически нет естественных преград. В этих обстоятельствах размеры страны оказались ее слабостью, поскольку пришлось доставлять издалека резервные и гарнизонные части, способные прикрыть Париж от границы. То есть Париж и Франция уязвимы перед внезапной атакой. Именно для восполнения этой слабости было возведено столько французских крепостей задолго до сооружения линии Мажино.

Напротив, та же самая география благоприятствовала наступательным действиям французов в северном направлении, в сторону Нидерландов и немецких земель. Политический центр страны расположен чрезвычайно удачно для того, чтобы служить передовым командным пунктом, а пограничные крепости использовались как склады и аванпосты, благодаря чему Франция вполне могла предпринимать внезапные нападения и частенько так поступала, пока объединение Германии не свело на нет это преимущество.

Советский Союз, как царская Россия до него и как Российская Федерация позднее, находился в ровно противоположной ситуации. При почти 800 милях сравнительного бездорожья, прикрывающих Москву с западного направления (если мерить только от Варшавы), очевидно наличие глубины театра военных действий, вполне достаточной для истребления шведских, французских и немецких захватчиков, от Карла XII до Гитлера. Даже основание новой столицы Петром I не внесло коренных изменений в положение дел. Хотя оборонительная территориальная глубина города с севера была намного меньше, чем у Москвы, ко времени основания Санкт-Петербурга шведское могущество заметно клонилось к упадку, а ему на смену не спешила ни одна другая северная держава. Что касается глубины в западном направлении, то кратчайшее расстояние до Восточной Пруссии, минимум почти 500 миль по прямой, изрядно удлинялось на практике из-за необходимости искать долгие обходные пути вокруг болот и озер.

Географическая глубина Москвы еще больше в восточном направлении, где пролегает стратегический вакуум в несколько тысяч миль до китайских оплотов могущества и до Японии, причем обе эти страны по сей день несут лишь периферийную угрозу. Только с юга Московия оставалась уязвимой до тех пор, пока нынешняя Украина была ничейной землей в составе степного коридора, открытого для тюркских и монгольских вторжений, но эту опасность в конце концов устранили российская экспансия и упадок Османской империи во времена Петра Великого. Правда, по той же самой причине наступательный потенциал русских войск, выступавших из Москвы, сильно снижался расстояниями: вплоть до появления железных дорог силы и припасы неизбежно истощались на марше еще до выхода к собственным границам. Основание Санкт-Петербурга не слишком изменило ситуацию, потому что русские войска в основном по-прежнему выступали из Москвы и соседних областей. Поэтому до эпохи железных дорог подготовка любого русского наступления была делом затяжным: минимум один сезон военной кампании требовался для того, чтобы подготовиться к следующему, перемещая войска и снаряжение на передовую. Даже в годы Второй мировой войны Советской армии нужно было несколько месяцев, чтобы накопить силы перед очередным наступлением, когда война повернулась в ее пользу летом 1943 года. Да и поныне, несмотря на наличие авиатранспорта, железных дорог и немногочисленных автотрасс, необходимо немало времени и ресурсов, чтобы преодолеть это расстояние, а длинные линии коммуникации уязвимы перед новейшей опасностью, то есть атаками с воздуха.