Эдвард Люттвак – Стратегия. Логика войны и мира (страница 44)

Поскольку эти островки сопротивления должны быть достаточно крепкими и охватывать чуть ли не всю глубину территории, понятно, что они не могут образовывать непрерывный фронт. Поэтому враг может наступать, не теряя времени на атаку отдельных островков; может обходить их стороной, стремясь к целям в глубоком тылу. Но эта возможность прорыва является потенциальной ловушкой: как в прошлом наступающая колонна не могла оставить за спиной непокоренную крепость, в которой оставались войска, готовые совершить вылазку, так и ныне бронетехника, проникающая вглубь территории противника, не может попросту игнорировать вражеские части, угрожающие ее уязвимым флангам. А задержки ради уничтожения каждого островка сопротивления будут по умолчанию замедлять критически важный темп наступления; либо, если оставлять силы сдерживания вокруг каждого из них, это выльется в нарастающее распыление натиска.

Дилемма перед теми, кто столкнулся с глубокой защитой, усугубляется тем, что обороняющиеся могут располагать средствами и моральной готовностью производить набеги на колонны снабжения, технические подразделения и малочисленные отряды противника, которые само наступление приводит в поле досягаемости. Впрочем, даже если характер местности вынуждает атакующих двигаться узкими проходами, где их действительно можно заблокировать, не это главная забота командиров наступления, которым приходится решать, как преодолеть сопротивление каждого узла обороны, лежащего на пути. Разумеется, стратегия не допускает никакой бесконечной линейной прогрессии: чем сильнее местность театра военных действий ограничивает передвижение, тем крепче становится глубокая оборона – но лишь до кульминационной точки операции. Далее, в местности, по-настоящему непроходимой, как в Гималаях, прямолинейная оборона с опорой на поддерживающие друг друга позиции, которые блокируют все проходы и перевалы, становится предпочтительнее любой глубокой обороны. Да, никакая глубокая или прямолинейная оборона неспособна преуспеть сама по себе, без наступательных сил, которые в конце концов атакуют противника; без них силы обороны окажутся запертыми на своих позициях, в особенности в высокогорной местности.

Для НАТО в годы холодной войны не было ни малейшего риска выйти за пределы разумного использования местности на «центральном фронте». Кое-где в Центральной Германии и вправду есть горы, но они несопоставимы с Гималаями или Альпами. То есть отсутствовала возможность перекрыть главные направления удара советских войск малым количеством хорошо укрепленных позиций. При этом даже в равнинной Северной Германии и в так называемом Фульдском коридоре[92] налицо значительные природные преграды: лесистые кряжи и урбанизированные области, полезные для создания «решетки» островков сопротивления. Стратегия глубокой обороны на уровне театра военных действий была бы реляционным маневром, призванным отразить советскую угрозу; она позволила бы существенно ослабить и рассеять «бронированный кулак» Советской армии. При отсутствии на «центральном фронте» тех препятствий, которые следовало преодолевать, колоннам наступления пришлось бы с боем прорываться сквозь пояс обороны, исправно подставляя свои уязвимые фланги для возможных контратак. Укомплектованная призывниками и резервистами, вполне способная рваться вперед, но лишенная тактического мастерства, Советская армия сильно пострадала бы даже от локальных контратак относительно малочисленными силами, если бы эти нападения осуществлялись в достаточном количестве.

В годы холодной войны циркулировало много схем обороны «центрального фронта» Альянса. Одни предусматривали сохранение имеющихся бронетанковых и моторизованных сил, которые предполагалось держать в глубине, чтобы они могли свободно маневрировать, не будучи «привязанными» к фронтовым позициям[93]. Другие опирались на применение тех же самых сил в сочетании с легкой пехотой, вооруженной противотанковыми ракетами и разбитой на небольшие подразделения, которые предстояло перебрасывать на вертолетах[94], – или с местными ополченцами, которым поручалось вести партизанскую войну наряду с регулярными подразделениями легкой пехоты[95]; или с небольшими подразделениями регулярной пехоты, распределенными по гарнизонам для обороны деревень с каменными домами, столь привычных для сельского ландшафта Германии[96]. В некоторых вариантах добавлялись непрерывные линии статичных противотанковых заграждений, которые должны были замедлить продвижение советских колонн; в других, со статичными заграждениями или без них, вводились укрепленные позиции для ряда подразделений с целью задержать наступление врага по дорогам и проходам данной местности в глубоком тылу. Во всех схемах планировщики стремились так или иначе затормозить глубокое проникновение, на которое полагались бы колонны советской бронетехники после первого упорного сражения на линии фронта. Считалось, что советские колонны должны увязнуть в глубокой обороне, и тогда их удастся рассечь на части и разбить – либо организовать мощную контратаку[97].

Альтернативы глубокой обороне на «центральном фронте» различались в деталях, но содержали общую черту: все они были образчиками оригинальной военной мысли, которые расходились не только с окостенелыми бюрократическими планами, но и с политическими реалиями. Кроме того, все схемы строились на классической иллюзии «окончательного хода»: реагируя на стратегию глубокого проникновения, которая приписывалась Советской армии в масштабах театра военных действий, они не допускали возможности обратной реакции противника – новой, совершенно иной стратегии советских войск, рассчитанной на преодоление глубокой обороны. Иными словами, они игнорировали основополагающий принцип стратегии.

Прежде чем критиковать эти схемы, стоит, пожалуй, напомнить об их несомненных сугубо военных достоинствах. Это было последнее слово военного искусства. На тактическом уровне, как мы видели, солдаты, ведущие бой в укреплениях против сил, вынужденных наступать по открытой местности, обладают преимуществом в силу выгодного «обменного курса» потерь: ведь они стреляют точно на поражение, тогда как атакующим приходится палить наугад. Схожим образом малые подвижные подразделения, обученные противодействию советским колоннам и отступлению при контратаках, тоже располагали преимуществом выгодного «обменного курса». Кроме того, при условии, что их защитники устоят под вражеским огнем, такие заграждения, как противотанковые рвы, монолитные препятствия и минные поля, повышали тактическую эффективность оборонительных позиций, снижая темп вражеского наступления, – в идеале до остановки на дистанции успешной стрельбы из оборонительного оружия.

На оперативном уровне совокупный эффект заграждений и укреплений, блокирующих дороги, снижал относительную мобильность атакующих, тем самым значительно повышая вероятность того, что достаточно сильные контратакующие части возможно с немалым преимуществом расположить таким образом, чтобы нападать на фланги противника. На уровне театра военных действий любая из этих схем могла бы нейтрализовать величайшую силу Советской армии, а именно ее способность прорывать монолитные фронты, и в то же время использовать ее величайшую слабость, то есть отсутствие гибкости в действиях малых подразделений[98].

Тем не менее схемы глубокой обороны исправно отвергались сменявшими друг друга правительствами Западной Германии, а также – как следствие – и Альянсом в целом. Тот факт, что они отличались от принятой политики, не являлся решающим (политика может меняться когда угодно). Ключевым фактором стала политическая нереалистичность этих схем. На техническом уровне стратегии, равно как на тактическом и на оперативном, преследуемые цели очевидны, материальны и не подлежат обсуждению: больше убитых врагов, более выгодный «обменный курс» потерь и победа в бою – все это, конечно, предпочтительнее, чем противоположности. Зато на уровне театра военных действий само значение успеха и поражения становится предметом политических решений. Схемы глубокой обороны могли бы обеспечить разгром советского вторжения, одновременно бросая Западную Германию на произвол судьбы и оставляя открытым вопрос, будет ли крах Советской армии и приведение в негодность немалой части территории Германии успехом или поражением. Размеры территории, которую предлагалось принести в жертву продолжительной войне, разнились во всех схемах, и ни одна из них не предусматривала предварительной статичной обороны всей национальной территории, в отличие от рекомендованной обороны на «передовых рубежах».

Сторонники различных схем глубокой обороны утверждали, что опасность подвергнуть некоторую часть территории Западной Германии неядерному разрушению гораздо предпочтительнее угрозы ядерного удара по стране в целом, включая города. Выбор осложнялся разными уровнями риска, связанного с двумя этими опасностями: конечно, устрашение посредством тактического ядерного оружия куда надежнее его неядерного варианта. Но в действительности составляющие этого выбора сами по себе были спорными, поскольку всегда оставалась третья возможность: правительство Западной Германии могло в любое время запретить применение ядерного оружия, базирующегося на ее территории. Потому при провале тактики устрашения, начнись советское вторжение и рухни оборонительный фронт, правительство Западной Германии могло отказать в разрешении на ядерные контрудары и запросить перемирие. Даже самые жесткие условия, выдвинутые СССР, виделись более выгодными в сравнении с применением ядерного оружия на немецкой земле или же с широкомасштабными разрушениями, которые причинила бы густонаселенным немецким землям затянувшаяся неядерная война. Схемы глубокой обороны выглядели куда более привлекательными в качестве альтернативы декларируемой политике мирного времени, чем в качестве альтернативы реальной военной политики.