Эдвард Люттвак – Стратегия. Логика войны и мира (страница 43)
Впервые поступившее на вооружение в 1952–1953 годах[89], тактическое ядерное оружие США быстро наращивало собственную эффективность. Оно без труда встраивалось в планировавшуюся в те дни фронтальную оборону: цепочка малых сил, развернутая в боевой порядок с небольшой глубиной эшелонирования, образовывала почти непрерывную линию вдоль всей границы. Этих сил вполне хватало для того, чтобы провести различие между пограничным инцидентом и настоящим нападением, на которое следовало реагировать ядерной контратакой. Слабость в неядерном вооружении оборачивалась силой, ведь благодаря ей применение ядерного оружия становилось более вероятным. Но эта техническая реакция на неядерную мощь СССР достигла кульминационной точки своего успеха очень скоро, поскольку в конце 1950-х годов Советская армия создала собственное тактическое ядерное оружие. Попытайся обороняющиеся защитить рушащиеся участки своего фронта, нанеся по советским колоннам удар ядерным оружием, советское командование могло ответить прорывом других участков фронта с помощью собственного ядерного оружия.
Но в этом случае действие и противодействие не уничтожали бы друг друга. Будь применено ядерное оружие, Советская армия уже не завоевала бы богатые земли, зато стала бы главной причиной их уничтожения. Поэтому, сумей Альянс убедительно пригрозить применением ядерного оружия в случае нападения, он предостерег бы СССР от попыток завоевания, единственно возможными последствиями которых были бы либо неядерное поражение, либо ядерное разрушение. Увещевание всегда было прерогативой лидеров противоборствующих сторон; устрашение может оказаться успешным лишь в том случае, если политики верят в угрозу и при этом считают, что наказание превзойдет потенциальные выгоды. Отсюда следует, что безопасность, достигнутая увещеванием, по своей сути менее надежна, чем надлежащая оборонительная сила («сдерживание через упреждение»). Напротив, ядерное оружие представляет собой угрозу, уменьшить которую гораздо труднее, нежели ту, что исходит от любого числа бронетанковых дивизий, поскольку его воздействие можно точно предсказать.
Впрочем, в этом случае эффективность увещевания зависит от мотива: если бы советские лидеры напали на Альянс, скорее из отчаяния, чем в надежде на завоевания, их не отпугнула бы перспектива стать причиной ядерного уничтожения Центральной Германии. Нелегитимная власть всегда непрочна. Один из сценариев холодной войны, которого сильно опасались, предусматривал всеобщее восстание в Восточной Европе, вызванное соблазнительным примером западноевропейских свободы и процветания. В таком случае атака на Западную Европу была бы вероятным ответным ходом с целью лишить беспорядки источника и угрожая последствиями худшими, чем продолжающееся угнетение.
Другая возможность заключалась в том, что Советский Союз мог напасть из оборонительных соображений, чтобы упредить нападение Альянса, которое, как полагали лидеры СССР, было не за горами. Мысль о том, будто агрессия могла быть тайно согласована парламентом Нидерландов, канцлером Западной Германии, великим герцогом Люксембурга, бельгийским кабинетом, а также Белым домом и Уайтхоллом, кажется нелепой. Но лидеры Кремля возглавляли правительство, способности которого к подозрительности были, похоже, безграничными, и ни одну историческую дату в Советском Союзе не помнят так отчетливо, как 22 июня 1941 года, когда вторжение врага оказалось ужасающей неожиданностью. Стань то, что воспринималось как необходимая самозащита, мотивом для агрессии, тактическое ядерное оружие Альянса сохранило бы физическую возможность свести на нет очевидное превосходство советских обычных сил, но вряд ли предотвратило бы атаку.
Именно с немецкой территории обе стороны предполагали выпустить больше всего ядерных боеголовок ближнего действия, именно немецкие прифронтовые области пострадали бы сильнее всего от ядерного опустошения. Поскольку это событие нанесло бы громадный ущерб, ядерная контругроза Альянса была самоустранимой. Но даже правительство Западной Германии продолжало твердить о необходимости применения тактического ядерного оружия в случае грозящей неядерной победы СССР[90]. Оно предпочитало пойти на этот риск, вместо того чтобы содержать войска неядерного сдерживания, способные отразить неядерное вторжение, не прибегая к высшему суду ядерной войны.
Опасности, возникающие при опоре на ядерное оружие, на протяжении холодной войны становились все более очевидными, но для Альянса последствия наращивания неядерных сил могли оказаться парадоксально отрицательными. Отказ европейских союзников США укреплять свои неядерные силы определялся, разумеется, нежеланием увеличивать военные расходы. Но отчасти он, не исключено, был обоснован стратегическими соображениями.
Да, будь неядерные войска Альянса достаточно сильны для того, чтобы защитить «центральный фронт» от советского неядерного вторжения, применять тактическое ядерное оружие не возникло бы необходимости. Поэтому в случае войны мир избежал бы постепенного перерастания локального конфликта в межконтинентальную ядерную войну. Но даже без применения ядерного оружия неядерные бои все равно бы велись. Таково парадоксальное следствие отказа от ядерной войны, внушавшей жуткий страх, но все-таки малоразрушительной в случае использования зарядов малой мощности. Этим последствием могло стать еще больше разрушений – неядерных, конечно, однако чрезвычайно болезненных для затронутого войной населения.
Глава 9
Стратегия театра военных действий: нападение и оборона
При наступлении главный выбор в стратегии на уровне театра военных действий приходится делать между наступлением широким фронтом, которое может позволить себе заведомо сильная сторона (иначе армию, наступающую по всем направлениям, превзойдут в численности), и наступлением на узком участке, которое предоставляет возможность победить даже слабому за счет сосредоточения сил. Наступление широким фронтом, без использования реляционного маневра или оперативной хитрости, чревато, скорее всего, большими жертвами. С другой стороны, его простота снижает риски: параллельное движение вперед координировать гораздо легче, чем схождение глубоко проникающих ударов, и, конечно, можно забыть о уязвимости флангов. Напротив, риски и выгоды неизбежно возрастают при более сфокусированном наступлении, кульминацией которого становятся прорывы в стиле классического немецкого блицкрига 1939–1942 годов, который отчасти был дерзким маневром, а отчасти – демонстрацией самоуверенности. Благодаря привычному «перевертыванию» логики только те, кто обладает надежным запасом превосходства, могут позволить себе осторожное широкое наступление, зато те, кто уже подвергается риску, должны рисковать больше, чтобы получить хоть какой-то шанс на успех.
А вот при обороне выбор на уровне стратегии театра военных действий определяется не только развертыванием военных сил, но и перспективностью территорий, которые подвержены угрозе. Это часто приводит к столкновению между линейной логикой политики, склонной приравнивать оборону к защите территории, и парадоксальной логикой стратегии, которая обычно поступается защитой территории ради успеха обороны в целом. Особенно наглядно это проявляется при эластичной обороне, когда обороняют не какие-то отдельно взятые участки территории, но освобождают войска от обязанностей по непосредственной защите тех или иных участков. Проистекающая отсюда свобода действий позволяет уклоняться от главных ударов врага, передвигаться по собственной воле и полностью сосредоточиваться, а в результате обороняющиеся получают преимущество перед нападающими – вдобавок к изначальному преимуществу ведения боевых действий в знакомом и предположительно дружественном окружении. Сугубо с военной точки зрения подобные обстоятельства нередко рассматриваются как идеальные, но это самая нежелательная из всех оборонительных стратегий для людей у власти, независимо от того, стремятся ли они к богатству, благополучию или контролю. Точно так же в противоположном случае предварительной, статичной обороны, то есть попыток не допустить вообще никакого вражеского проникновения на свою территорию, лучшее политическое решение противоречит наилучшему военному.
Конечно, обе эти крайности в чистом виде встречаются редко. На практике наблюдаются лишь приближения к ним: даже когда сталинское Верховное командование решило уклониться от нового немецкого наступления в 1942 году, применив столь эластичную оборону, что пришлось оставить сотни городов, Сталинград продолжали защищать. А даже готовность НАТО оборонять Западную Германию в годы холодной войны не предусматривала защиту каждой пяди ее территории.
Разумеется, существует целый набор решений и выборов между крайностями эластичной обороны, которая вовсе не предполагает сопротивления (скорее, сберегает силу для контратак), и полностью статичной фронтальной обороны. Только политические решения, в том числе моментальные реакции на изменение ситуации, могут определить границу между тем, что нужно оборонять любой ценой, и тем, что допустимо оставить, хотя бы временно.
Но есть и другой выбор, отличный от обозначенного выше, а именно – «глубокая оборона», при которой фронтальную зону, более или менее глубокую, не защищают статично и не оставляют противнику. Эту зону обороняют выборочно, используя самодостаточные отряды, этакие островки сопротивления, которые образуют скорее цепочку, нежели сплошную линию обороны. Исторически стратегия глубокой обороны служила для постоянной охраны замков и укрепленных городов неподалеку от враждебных границ; она составляла часть стратегии Римской империи со времен Диоклетиана[91]. В современных войнах эти методы применяются в зонах маневра. Под защитой рельефа местности или искусственных преград, организованные и снабжаемые так, чтобы сражаться самостоятельно, такие островки сопротивления удерживают важные проходы вдоль основных транспортных путей или прикрывают ценные объекты инфраструктуры, например, аэродромы и крупные склады. Но если рассчитывать на победу, их основная функция должна состоять в создании защищенных баз, с которых будут производиться диверсионные вылазки и контратаки – в идеале заодно с главными силами за фронтальной зоной, защищаемой только в глубину.