Эдвард Люттвак – Стратегия. Логика войны и мира (страница 42)

Конечно, пехоту с ракетами тоже можно было бы сосредоточить, причем так, чтобы она в численности превосходила наступающие колонны при достаточной мобильности. Правда, этого нельзя было добиться, просто перевозя пехотинцев грузовиками вдоль линии фронта по приграничным рокадам, поскольку любое подобное перемещение было чревато артиллерийским огнем противника. Единственный надежный способ состоял в том, чтобы удерживать основную массу пехоты с ракетами в ожидании на тыловых перекрестках, в готовности выдвинуться на грузовиках к тем или иным участкам фронта, подвергшимся атаке. Непригодная к перемещениям по пересеченной местности и поэтому привязанная к дорогам, моторизованная пехота с ракетами на марше была бы чрезвычайно уязвимой для атак с воздуха и вряд ли могла выступать навстречу артиллерийскому огню, которым предварялся прорыв каждой из наступающих колонн. Скорее, здесь больше подошли бы вертолеты. Достаточное их количество могло бы позволить пехоте с ракетами всякий раз превосходить в сосредоточении наступающие колонны, но это уже не та более дешевая альтернатива, которая предлагалась изначально, – да и зачем вообще перевозить пехоту с ракетами, если вертолеты сами несут ракеты и не нуждаются в пехотинцах для их запуска? Впрочем, эти самые хрупкие из всех летательных устройств крайне уязвимы для установок ПВО, сопровождающих бронетанковые войска, а также для «занавеса» упреждающего артиллерийского огня, неизбежного при широкомасштабном наступлении.

Грузовики тоже уязвимы и привязаны к дорогам, а вертолеты уязвимы и слишком дороги, поэтому лишь бронированные машины, способные передвигаться по бездорожью, могут под огнем противника обеспечить пехоте с ракетами мобильность, необходимую для развертывания и противостояния сосредоточенной атаке.

Такие машины, бронированные и гусеничные, несомненно, могли бы доставлять ракетные установки туда, где они понадобятся. Конечно, это были бы копии нынешних боевых машин моторизованной пехоты, в вооружение которых, разумеется, входят и противотанковые ракеты. Если нужно закупать бронемашины, почему бы не оборудовать их заранее встроенными ракетными установками, которые можно использовать прямо с этих машин, не десантируясь? А если в любом случае нужны машины со встроенным оружием, зачем ограничиваться неуклюжими ракетными установками с низкой скоростью стрельбы? Ведь пушки по-прежнему превосходят их в противотанковом бою на ближних расстояниях. При таких рассуждениях изначальное предложение отпадает само собой, поскольку налицо вариант уже существующих моторизованных войск – или даже воссоздание танка.

Мы прошли полный круг, возвратились к общепринятому решению – против бронетехники воюет бронетехника. Теперь мы можем признать, что сохранение бронетанковых войск – не просто результат институциональной инерции, не просто сила традиции, не просто могущество окопавшейся военной бюрократии. Без надежно защищенной мобильности нет сосредоточения, а без сосредоточения нет силы.

Соотношение наступательных и оборонительных сил

До сих пор еще ни разу не упоминалось о предполагаемом преимуществе обороны перед нападением, о пресловутом соотношении «три к одному», на которое должна опираться атака для достижения победы.

На тактическом уровне это верно, поскольку войска в обороне, удерживающие линию фронта, могут вырыть окопы и стрелковые ячейки, насыпать брустверы и т. д., а убивать и ранить нападающих куда проще, ведь те не имеют укрытий. Поэтому для лобовых атак против окопавшихся защитников соотношение «три к одному» кажется обоснованной приблизительной оценкой.

Однако при более широком взгляде оперативного уровня мы видим, что нападающим вовсе не нужно атаковать отдельно взятый участок фронта. Они вполне могут обойти этот участок с одной стороны или с обеих – такова простейшая разновидность реляционного маневра. Если окопавшиеся солдаты остаются на месте, то оборона терпит полное поражение и может быть уничтожена в ходе боя вдоль линии фронта. Если оборона реагирует на обходное движение с флангов, она либо утончает свой строй, растягивая его на достаточную длину, либо покидает укрепленные позиции, выступая на перехват. В первом случае относительное преимущество сохраняется, но баланс силы смещается в пользу атакующих, потому что на каждом метре линии фронта будет меньше защитников. Во втором случае баланс силы остается неизменным, но относительное преимущество утрачивается. При всех раскладах уже не понадобится трех подразделений для разгрома одного.

На Западном фронте Первой мировой войны относительное тактическое преимущество достигалось и на уровне театра военных действий, поскольку непрерывная протяженность окопов от побережья Бельгии до швейцарской границы не допускала возможности обхода с флангов. Это относительное преимущество сохранялось и на оперативном уровне, потому что атаки колонн против узких участков фронта не могли сломить сосредоточенную оборону. С полевыми телефонами, железнодорожными путями и грузовиками для сбора войск сосредоточение сил обороны шло быстрее наступления вражеских пехотинцев, которым противостояли артиллерия, колючая проволока и пулеметы. Интеллектуалы, преобладавшие во французском Генеральном штабе после 1918 года[86], могли математически доказать превосходство обороны над наступлением в ответном сосредоточении, неизбежно проистекавшее из преимущества в скорости передвижения составов и грузовиков по рокадам вдоль линии фронта перед медленным наступлением пехоты, идущей навстречу вражескому огню. Требовалось лишь отреагировать на возможный первоначальный рывок врага, если бы разведка не сумела обнаружить приготовления до тех пор, пока нападение не станет явным. Впрочем, ничто не мешало этого добиться: непрерывная линия обороны обладала бы тактическим преимуществом окопавшихся войск, которых невозможно обойти, что позволяло одному подразделению сдерживать три или даже больше наступавших частей – по крайней мере, до прибытия подкреплений.

Согласно этим подсчетам, немецким матерям предстояло рожать втрое больше сыновей, чтобы французы не смогли сопротивляться нападению, не будучи ранее ослаблены собственными тщетными атаками. Поэтому победа гарантировалась строгим следованием сугубо оборонительной стратегии театра военных действий. Но к обороне прибавили еще один элемент, призванный снизить цену, которую приходилось платить кровью: речь об укреплениях. Здравый смысл подсказывал, что бетонированные траншеи и укрепленные орудийные позиции, построенные в мирное время, несомненно, гораздо лучше антисанитарных и менее надежных окопов, вырытых вручную, и убежищ, наспех сооруженных под огнем. Да и тщательно построенные форты для защиты артиллерии повышали ее потенциал – как с точки зрения контрбатарейного огня, чтобы не дать вражеской артиллерии сокрушить строй пехоты, так и для обстрела наступающих вражеских пехотинцев.

Таковы были мнимо убедительные доводы в пользу постройки грозной линии Мажино вдоль французско-немецкой границы. На самом деле эти укрепления лучше всего проявили себя в мае-июне 1940 года, когда немецкое наступление обошло их стороной, через Бельгию, чтобы избежать устрашающих преград, основательно окопавшейся пехоты и артиллерии на укрепленных позициях. В силу обычного парадокса стратегии линия Мажино не защитила Францию, потому что оказалась чрезмерно успешной: любая оборонительная система добивается главного, внушая врагу, что тому вовсе нет смысла даже пытаться ее атаковать. В ретроспективе можно рассчитать, что не столь колоссальная оборонительная система, с притягательными разрывами, сослужила бы Франции лучшую службу, дала бы немцам возможность на нее напасть, втянула бы их в позиционную войну, как в 1914–1918 годах. Но случилось так, что линия Мажино, считавшаяся непреодолимой как на тактическом, так и на оперативном уровнях, была покорена на уровне стратегии театра военных действий: в мае 1940 года немецкое наступление вырвалось на простор от неукрепленных бельгийских Арденн до побережья Ла-Манша. Когда линию Мажино обошли стороной, арифметика сосредоточения и контрсосредоточения перевернулась с ног на голову блицкригом. Возглавляемые танками и полугусеничными машинами панцер-дивизионов, немецкие колонны глубокого проникновения двигались на скорости хода машин, чтобы опередить сосредоточение сил обороны на флангах. Это обстоятельство свело на нет все тактические преимущества укрепившейся пехоты, даже будь у нее большое количество противотанкового оружия. Можно лишь дивиться глубоко укоренившейся эмоциональной привязанности, полностью опровергнутой опытом схожих уроков 1940 года и заставляющей осуждать вполне успешную линию Мажино, но побуждающей при этом придерживаться соотношения «три к одному», верного лишь на тактическом уровне.

Тактическое ядерное оружие

В десятилетия холодной войны военные планы Альянса по защите «центрального фронта» в Германии менялись несколько раз. Но почти до самого конца они продолжали полагаться на «тактическое» ядерное оружие. Главная роль ядерного оружия всегда проистекала из его функции инструмента «увещевания»[87] на более высоком уровне большой стратегии. Однако сейчас нас интересует его роль в стратегии на уровне театра военных действий. Тактическое ядерное оружие с его взрывной мощью и радиационным эффектом, вполне скромными в сравнении с межконтинентальными ядерными стандартами, производилось в виде ракет малого радиуса действия, артиллерийских снарядов, подрывных зарядов и тактических авиабомб[88] и предназначалось для того, чтобы обеспечить ответ Советской армии на техническом уровне. Оно представляло собой экономичный способ отразить широкомасштабное наступление, угрожавшее крахом фронта. Согласно политике альянса в 1970-х и 1980-х годах, советскому неядерному нападению нужно было сопротивляться посредством неядерной обороны так долго, пока это будет возможно; но если советские формирования продолжат прибывать на фронт и наступление будет не сдержать, тогда следует применить ядерное оружие.