Эдвард Люттвак – Стратегия. Логика войны и мира (страница 21)
Когда принимается решение начать войну, при сравнении прогнозируемых завоеваний и возможных жертв масштабы возможного ущерба могут скрываться за неопределенностью исхода. Даже державы, обладающие арсеналами ядерного оружия, могут планировать ведение войны без него или же с использованием малой толики самых слабых его разновидностей. Но нельзя уменьшить разрушительные последствия ядерного оружия таким же образом, как в прошлом можно было уменьшить последствия кавалерийских набегов, осад или даже обычных бомбежек. Животный оптимизм и неизменная асимметрия между ярко воображаемыми завоеваниями и смутно осознаваемыми потерями на войне в совокупности требуют внушающей надежду неопределенности. Ядерную войну предотвращает, скорее, несомненный и поддающийся измерению характер разрушений, а не их возможные масштабы. Это качество научной предсказуемости изменило тысячелетние способы сравнения плюсов и минусов победы. При наличии ядерного оружия воспринимаемый баланс выигрыша и потерь, который ранее достигался лишь в ходе войны и за который платили плотью и кровью, очевиден теперь еще до начала боестолкновений, что не позволяет начать ядерную войну – во всяком случае, не позволяло до сих пор.
Мир может послужить истоком войны разными способами, несмотря даже на то, что мир есть лишь отрицательная абстракция, которая не может содержать в себе никаких саморазрушительных явлений, тогда как война содержит в себе разрушение, которое постепенно разрушает саму войну. Тем не менее мирные условия, то есть отсутствие войны, могут создать предпосылки к ней: например, вынуждая миролюбивую сторону отказаться от поддержания надежной обороны или поощряя возможных агрессоров планировать нападение. Часто в истории бывало так, что мир приводил к войне, поскольку его условия делали возможными демографические, культурные, экономические и социальные перемены, радикально изменявшие тот баланс сил, что прежде обеспечивал мир. Само по себе состояние мира лишено субстанциальности и не может вызывать беспокойства, но оно по своей природе способствует разностороннему развитию человеческих способностей и умонастроений независимо от тех факторов, которые препятствуют войне. Именно так случилось, когда немцы, славившиеся своим миролюбием, к 1870 году стали воспринимать себя как воинственную нацию, по печальной аналогии с французами, которым только предстояло перерасти свое воинствующее самосознание. Правительство Бисмарка возжелало войны, уповая на победу, тогда как французское правительство Наполеона III избежать войны не могло, ведь это означало бы, что Германия стала более сильной державой.
Преображение умонастроений, создающее чреватое войной отличие истинного положения дел в стране от ее представления о себе, должно иметь глубокие причины. Но следствие вполне очевидно: ранее приемлемое начинает вызывать невыносимое раздражение; престиж, некогда достаточный, начинает ощущаться как унижение; прежняя недостижимая мечта становится вдруг вполне реальной целью. Так, за долгий мир после Наполеоновских войн баланс военных сил между великими державами, воспрещавший войну, нарушился появлением стали и машин на угле и паре в ходе промышленной революции. Родился новый, ведущий к войне баланс сил между Пруссией и империей Габсбургов к 1866 году; между Пруссией и Францией – к 1870 году; между Российской и Османской империями – к 1876 году; между Японской империей и Китаем – к 1894 году; между США и Испанией – к 1898 году; между Японией и Российской империей – к 1905 году. В каждом из этих случаев бенефициар роста промышленности набирал столько сил, что отказывался признавать распределение власти, унаследованное от доиндустриальной эпохи. В каждом случае агрессор рассчитывал на победу, и в каждом случае его расчеты оказывались верными.
На войне способность к дальнейшему продолжению боевых действий в конце концов ограничивается саморазрушением войны: будь то вследствие систематических бомбардировок промышленных предприятий, как в годы Второй мировой, или в силу преобладания числа убитых над естественным ростом населения боеспособного возраста, как в битвах безымянных кланов и племен с самого начала истории. В мирное же время любая форма человеческого прогресса, кроме одной (см. ниже) повышает способность к ведению войны, причем асимметрично, тем самым нарушая военный баланс, некогда поддерживавший мир. Если бы мир не приводил к войне, тогда войны бы не было вообще – ибо война не может продолжать сама себя.
Наступление постгероической эры
Исключения, то есть социальные преобразования, которые удерживают от войны из страха перед потерями, суть вторичные последствия роста процветания, который, в свою очередь, является вторичным последствием мира. В прошлом процветание само по себе поощряло войну – в приведенном выше списке агрессоров присутствуют именно экономически развитые страны: Пруссия, а не империя Габсбургов в 1866 году; снова Пруссия, а не Франция в 1870 году; Российская, а не Османская империя в 1876 году; Япония, а не Китай в 1894 году и США, а не Испания в 1898 году. Но нынешнее развитие носит иной характер. Оно обогащает не только сами страны, но и ключевое большинство их населения, не только обогащает общества, но и глубоко меняет их демографический состав и культурное наполнение.
По классическому определению, великие державы суть государства, достаточно сильные для того, чтобы вести войну собственными силами, то есть без союзников. Но это определение сегодня устарело, поскольку в наши дни важно не наличие или отсутствие союзников, а сам факт ведения войны (допустимыми признаются лишь некие технические способы, которые не подразумевают существенных человеческих потерь). Ведь получается, что до сих пор по умолчанию предполагалось – статус великой державы предполагает готовность применять силу всякий раз, когда это выгодно, мирясь с боевыми потерями – конечно, до тех пор, пока их численность будет пропорциональна масштабам завоеваний.
В прошлом эта предпосылка была слишком очевидной и слишком легко выполнимой для того, чтобы заслуживать упоминания со стороны практиков и теоретиков. Обыкновенно великие державы полагались, скорее, на устрашение, чем на реальную схватку, но это объяснялось тем, что как данность принималось следующее: они прибегнут к силе, когда сами того пожелают, нисколько не опасаясь неизбежных жертв. Кроме того, великая держава не ограничивала себя в применении силы лишь теми ситуациями, в которых опасность грозила ее подлинно «жизненным» интересам, то есть интересам выживания. Осторожность требовалась от малых держав, которым приходилось сражаться только для того, чтобы защитить себя, не смея с их скромными военными силами надеяться на большее. Великие державы вели себя иначе. Они оставались «великими» лишь при условии, что охотно демонстрировали желание и готовность прибегать к силе даже ради того, чтобы отстаивать интересы, далекие от жизненных, чтобы реализовывать «не-жизненные» интересы, будь то захват отдаленных владений или дальнейшее расширение сферы влияния. Потерять несколько сотен солдат в какой-нибудь малозначительной операции, лишиться нескольких тысяч человек в небольшой войне или экспедиционной кампании – ранее все это считалось вполне заурядной практикой великих держав.
Достаточно напомнить о том, как американцы немедленно покинули Сомали после потери 18 солдат в октябре 1993 года, чтобы показать нереальность такого восприятия великой державы в наши дни. К своей славе или к своему стыду, американцы могли делать любые, даже более широкие выводы из этого события (а также из подобных событий на Гаити и в Боснии), сохраняя за собой право на особую впечатлительность, которая вынуждала к полной перемене политики после гибели 18 профессиональных солдат-добровольцев (добавим, что это были солдаты из той страны, где смерть от огнестрельного оружия регистрировалась каждые 14 минут). При всем том это вовсе не сугубо американская черта, похвальная или порицаемая, кому как нравится.
Когда американцы отказывались сражаться в Могадишо, Великобритания и Франция (не говоря еще об одной предположительно великой державе, то есть о Германии) отказались рисковать своими солдатами для подавления агрессии в бывшей Югославии. Более того, опасаясь боевых действий против своих солдат, эти две страны крайне неохотно, лишь через два года ужасных зверств, наконец согласились на тщательно, скрупулезно ограниченные бомбардировки Югославии самолетами НАТО с разрешения ООН, выданного в феврале 1994 года. Разумеется, ни у Великобритании с Францией, ни у любой другой европейской державы не было «жизненных» интересов в бывшей Югославии – не больше, чем у США в Сомали. Но в том-то и заключается суть вопроса: исторические великие державы рассматривали бы распад Югославии не как досадную проблему, которой необходимо избежать, а как возможность, которой нужно воспользоваться. Используя в качестве пропагандистского оправдания необходимость защиты мирного населения, подвергшегося нападению, и выдвигая в качестве основного мотива восстановление закона и порядка, они вмешались бы, чтобы определить зоны своего влияния, как поступали настоящие великие державы прошлого (даже далекая Россия, страшно ослабленная поражением в войне и революцией, оспаривала аннексию Боснии и Герцеговины, совершенную Австро-Венгерской империей в 1908 году). В итоге так называемый вакуум власти в распадающейся Югославии был бы немедленно заполнен, к разочарованию местных малых держав с их амбициями – и с огромными преимуществами для местного населения и для мира.