Эдвард Люттвак – Стратегия. Логика войны и мира (страница 18)

От войны к миру, от мира к войне

Война – это величайшее зло, однако это и величайшее благо. Пожирая и уничтожая материальные и моральные ресурсы, необходимые для продолжения боевых действий, война препятствует собственному продолжению. Как и любое действие в парадоксальной области стратегии, война должна в конечном счете обернуться своей противоположностью после прохождения кульминационной точки. Этой противоположностью может быть только умиротворенная пассивность, неопределенное состояние не-войны, то есть мир, достигнутый переговорами, перемирие или хотя бы временное прекращение огня. Впрочем, какой бы ни была эта не-война, добиться такого результата возможно лишь на непродолжительный срок, ведь скорость, с которой война разрушает саму себя, очевидно зависит от ее интенсивности и размаха. В гражданских войнах интенсивность боевых действий зачастую низкая, размах невелик, а насилие растекается по широкому пространству, которое боевые действия охватывают лишь частично – если охватывают вообще. На севере Шри-Ланки гражданская война длится десятилетиями, при этом иностранные туристы наслаждаются безмятежным отдыхом на пляжах юга. В Судане сражения идут только на юге, да и там разворачиваются по большей части сезонно. Поэтому гражданские войны могут растягиваться на десятилетия. Никакая по-настоящему интенсивная и широкомасштабная война не может идти долгие годы, тем более десятилетия; некоторые сжигают сами себя за считаные недели или даже дни.

Война может стать началом мира благодаря полной победе одной стороны, полного истощения обеих сторон или вследствие того (как обычно и бывает), что конфликт целей, спровоцировавший войну, разрешился в силу преобразований, которые принесла эта война. Пока сражения продолжаются, ценность всего того, что можно завоевать или отстоять, пересматривается в соотнесении с ценой, уплаченной кровью, деньгами и страданиями, а амбиции, обусловившие войну, ослабляются или вовсе отмирают.

Впрочем, это вовсе не линейный процесс, ибо политическая приверженность войне укрепляет сама себя. Начав сражаться в надежде получить некую выгоду по приемлемой цене, агрессор, который сталкивается с неожиданно упорным сопротивлением, может столь же упорно воевать далее, пусть даже общая ценность всего того, чего он надеялся достичь, уже не способна возместить его потерь в жизнях, деньгах, покое и престиже. Вступая в сражение вынужденно, защищающийся также намечает себе некие исходные цели, ради которых приносятся жертвы – еще до того, как общее количество этих жертв станет известно. Пускай надежды нападающих или защищающихся не сбываются, как часто случается, успех все равно кажется соблазнительно близким: еще всего одно сражение, еще немного потерь, еще чуточка денежных затрат после всех прежних жертв и затрат (асимметричная позиция тех, кто рискует потерять все в случае поражения, явно усиливает сопротивление). Быть может, именно перспектива завоевать многое малой ценой изначально делает войну привлекательной. Но если цена оказывается непредвиденно высокой, сам масштаб будет побуждать к схватке в промежуточный период: чем больше жертв принесено, тем острее необходимость их оправдать, чтобы в конце концов достичь поставленной цели. На этой стадии поведение враждующих сторон определяется политической позицией «партии войны» или военного лидера, судьба которых зависит от того, как оценивается в обществе первоначальное решение начать войну, а эта оценка, в свою очередь, зависит от текущего взгляда на будущие итоги войны. Стремление, подталкивающее надеяться на победу, изрядно укрепляется.

Но в ходе войны перспектива постепенно смещается. Итоги, на которые надеялись изначально, все чаще сравниваются не с уже принесенными жертвами, а с теми жертвами, которые выглядят необходимыми, если боевые действия не закончатся. Даже если «партия войны» или военный лидер сохраняют власть, их амбиции могут уменьшиться или даже сойти на нет, вплоть до полного отказа от надежд на завоевания, и превратиться в желание сократить собственные потери. По мере этого преображения враждебность может фактически исчезнуть, если цели обеих сторон станут совпадать, а не взаимно исключать друг друга. Даже Тихоокеанская война, крайне специфическая схватка между японскими агрессорами, которые ставили себе широкие, но не безграничные цели, и американцами, которые после потерь в Перл-Харборе и на Филиппинах требовали от противника безоговорочной капитуляции, завершилась, когда американцы молчаливо смирились с минимальным требованием японцев, настаивавших на сохранении института императорской власти.

На пике своего развития война, в ходе которой силы иссякли и были испробованы все средства, сулившие успех, когда обе стороны пострадали от многочисленных разрушений, когда надежды на большую победу не сбылись, – такая война способна привести к миру, который может оказаться длительным. Но если войну прервать до ее саморазрушения, никакого мира может и не быть. Так происходило в прошлом в Европе, когда войны велись с перерывами по весне и по лету и заканчивались всякий раз с наступлением зимы – чтобы возобновиться весной. Так происходит сегодня, после учреждения ООН и формализации политики великих держав в рамках Совета Безопасности ООН.

С 1945 года войнам между малыми государствами редко разрешается протекать естественным путем. В типичном случае их, напротив, прерывают на очень ранней стадии, задолго до того, как они сжигают воинственную энергию и тем самым создают предпосылки мира. У постоянных членов Совета Безопасности ООН принято резко останавливать конфликты малых государств и навязывать прекращение огня. Если за этим не следует прямое дипломатическое вмешательство с целью организации мирных переговоров, то прекращение огня всего-навсего позволяет избавиться от истощения, вызванного войной, способствуя перестройке общества и перевооружению воюющих сторон, то есть раздувает и продлевает войну после истечения срока прекращения огня. Так обстояло дело, например, в арабо-израильской войне 1948–1949 годов, которая могла бы быстро завершиться вследствие истощения сторон, если бы два прекращения огня, последовательно навязанные Советом Безопасности ООН, не дали противникам возможность восстановить силы и возобновить бои. Та же картина наблюдалась после распада Югославии в 1991 году. Десятки навязанных ООН решений о прекращении огня прервали стычки между сербами и хорватами на границах Краины, между силами федерации Сербии и Черногории и хорватской армией, а также между сербами, хорватами и мусульманами в Боснии. Каждый раз воюющие стороны пользовались перерывом для того, чтобы набрать, обучить и экипировать дополнительные силы для дальнейших сражений. Именно благодаря последовательным прекращениям огня хорватам и боснийским мусульманам удалось сформировать собственные вооруженные силы, чтобы противостоять хорошо снаряженным сербам. Подобный итог многие могут счесть желанным, но общим его следствием стало значительное продление войны и расширение ее размаха, рост числа убийств, жестокостей и разрушений.

Ныне вполне привычно прерывать войны и на более длительный срок, навязывая перемирия. Опять-таки, если за перемириями не следуют напрямую успешные мирные переговоры, эти перемирия бесконечно продлевают состояние войны, поскольку они оберегают более слабую сторону от последствий отказа пойти на уступки, необходимые для установления мира. Уже не опасаясь поражения или территориальных потерь под непрямым покровительством великих держав, которые выступают гарантами перемирия, проигрывающая сторона может отказать в мире стороне побеждающей и даже нападать на ее территории, применяя сомнительные методы, скажем, засылая в тыл врагу диверсантов или партизан. Поэтому перемирия сами по себе являются не этапами на пути к миру, а, скорее, замороженными войнами. Вот почему они представляют собой сильнейший из всех возможных побудительных мотивов к бесконечной гонке вооружений, что наглядно показывают случаи Индии и Пакистана, а также двух Корей.

Тем не менее на протяжении холодной войны у прекращения огня и перемирий, навязанных Соединенными Штатами Америки и Советским Союзом, которые действовали по взаимному согласию, имелось убедительное оправдание. В тех случаях, когда обе державы испытывали насущную потребность вмешаться в войны малых государств и предотвратить поражение своих «клиентов», лидеры США и СССР благоразумно предпочитали выступать совместно и нередко останавливали сражения. В итоге одновременные интервенции обеих держав оказывались ненужными, из-за чего устранялась опасность прямого столкновения между американскими и советскими войсками, а ведь такое столкновение было чревато ядерным конфликтом. Навязанные за годы холодной войны соглашения о прекращения огня привели в конечном счете к общему нарастанию масштабов военных действий между малыми государствами, а перемирия фактически затянули состояние войны между ними, но это было меньшее зло с глобальной точки зрения в сравнении с возможностью катастрофической советско-американской войны, которая могла бы разгореться при одновременном прямом вмешательстве СССР и США в какой-то военный конфликт.