Эдвард Люттвак – Стратегия. Логика войны и мира (страница 17)

Словом, и для Черчилля успешная бомбардировочная кампания представлялась единственно возможным орудием спасения – национального, политического и даже личного. Но все-таки стратегическая проницательность взяла верх над вихрями эмоций и над техническими проблемами. Отвечая маршалу Порталу, Черчилль, во‑первых, решительно отверг предположение о том, что войну можно выиграть одними лишь бомбардировками («все, чему мы научились с начала войны, показывает, что их эффект, физический и моральный, сильно преувеличен»); во‑вторых, он предугадал защитную реакцию немцев на скромные масштабы текущих бомбардировок, предсказал, в частности, эффектное появление ночных истребителей для противодействия ночным бомбардировкам; в‑третьих, он сказал, что нынешняя кампания бомбардировок потерпит неудачу, когда Германия отреагирует («кажется весьма вероятным, что наземная защита и ночные истребители превзойдут атаку с воздуха»), как и произошло в действительности во второй половине 1942 года; в‑четвертых, он заявил, что если британские ковровые бомбардировки окажутся успешными, то немцы, скорее, рассредоточат и децентрализуют военную промышленность, нежели станут пассивно дожидаться ее полного разрушения («все и всегда находится в одновременном движении [источник динамического парадокса], и совсем не исключено, что в 1943 году военная машина нацистов так широко рассредоточится по Европе, что в значительной мере станет независимой от заводов у себя на родине»); в‑пятых, он предостерег насчет вероломства точных цифр в подсчетах, которые вряд ли учитывают величайшую и неизвестную переменную реакции врага («Я решительно возражаю… против того, чтобы выражать уверенность [в этом плане] через арифметические выкладки»). Свою речь Черчилль закончил такими словами: «Каждый должен делать все, что в его силах, но неразумен тот, кто думает, будто есть некий верный способ выиграть эту войну или любую другую войну между равными по силе. Единственный план – упорно продолжать действовать»[53].

Бомбардировочная авиация была единственным наступательным инструментом Великобритании, и ей отдавался наивысший приоритет в распределении немногочисленной квалифицированной живой силы и промышленной продукции. Но состав ВВС так и не достиг желаемой цифры в 4000 бомбардировщиков на линии фронта: на пике, в апреле 1945 года, ВВС располагали всего 1609 бомбардировщиками[54], поскольку предложение Портала о сокращении численности сухопутных войск и флота было решительно отвергнуто. Любопытно отметить, что после вступления в войну США и прибытия на театр военных действий американской Восьмой воздушной армии план систематических бомбардировок был осуществлен в 1943 году. Более того, этот план не просто нарушал логику стратегии, игнорируя защитную реакцию врага, но и стремился к высокой эффективности за счет бомбардировки исключительно промышленного сектора, то есть опять-таки игнорируя ожидаемую реакцию противника в промышленной сфере.

Поскольку американские бомбардировщики B-17 были основательно вооружены и несли на борту 11 пулеметов каждый, командиры Восьмой воздушной армии были убеждены в том, что эти машины смогут самостоятельно защищаться от немецких истребителей, формируя взаимно защищающие друг друга построения и не нуждаясь ни в сопровождении истребителей, ни в ночных вылетах. Атаковать решили днем, чтобы поражать конкретные промышленные цели, в противоположность беспорядочным бомбежкам немецких городов британцами. Кроме того, считалось, что рейды B-17 принесут лучшие результаты в сравнении с обычными бомбардировками, если бомбить специфические «узкие места» немецкой военной промышленности. Британское министерство военной экономики уже давно ратовало за подобную тактику и предлагало в качестве идеальной цели заводы в Швайнфурте, где, по данным разведки, производилось две трети всех германских шарикоподшипников. Поскольку любому танку или грузовику, любому двигателю для самолетов, судов или подводных лодок, практически всем машинам, где есть движущиеся части, шарикоподшипники необходимы, министерство давно утверждало, что разрушение заводов в Швайнфурте нанесет колоссальный ущерб боеспособности немцев в целом[55]. Британский маршал авиации Артур Харрис, глава Бомбардировочного командования[56], высмеял эти расчеты, язвительно отозвавшись о «панацее»: мол, планировщики «окончательно свихнулись» на шарикоподшипниках[57]. Некий остряк, согласный с Харрисом, заметил, что надо разбомбить заодно заводы по производству шнурков – это точно заставит немцев сдаться, потому что обувь будет слетать с их ног. Впрочем, Восьмая воздушная армия упорно настаивала на прицельных дневных бомбардировках, а поскольку силы она наращивала недостаточно быстро для того, чтобы бомбить различные промышленные объекты, бомбежки «узких мест» выглядели крайне привлекательно для американского командования.

Как следствие, Восьмая воздушная армия совершила первый налет на шарикоподшипниковые заводы в Швайнфурте 1 августа 1943 года, а второй рейд состоялся 14 октября того же года. Идея дневных налетов самостоятельными группами бомбардировщиков без сопровождения истребителей была проверена на практике и потерпела решительный крах. Несмотря на 11 пулеметов на борту, бомбардировщики настолько уступали немецким истребителям, что их потери превзошли всякий приемлемый уровень: 60 из 376 американских самолетов были сбиты в первой атаке, 77 из 291 машины – во второй[58].

Что касается причиненного ущерба, он был довольно значителен, однако его воздействие на боеспособность немцев оказалось минимальным. Запасы шарикоподшипников на складах наряду с некоторыми поставками из Швеции и Швейцарии вполне покрывали насущные потребности, а производство вскоре удалось восстановить в полном объеме; кроме того, уже внедрялись подшипники скольжения, что позволило без труда преодолеть «узкое место»[59]. То есть узкоспециализированная атака на Швайнфурт вызвала широкую организационную реакцию, которая помешала налетам достичь своей цели – точно так же, как крупные военные корабли прошлого нейтрализовали угрозу от торпедных катеров, а современные бронетанковые войска научились справляться с противотанковой ракетой.

Отчасти ответом на прицельные бомбардировки стала децентрализация промышленности и замена одних изделий другими, более масштабная реакция немцев на усиление бомбардировок состояла в том, чтобы реструктурировать всю экономику ради увеличения военного производства, на языке нацистов, – создать «экономику тотальной войны». Такого ответа американцы и британцы, по-видимому, не могли предугадать в 1942 году из-за всеобщей уверенности в том, что немецкая экономика уже полностью перестроена для войны, причем еще до ее начала в 1939 году. Поскольку в Англии всеобщие принудительные работы ввели с 1940 года, а все несущественные профессии и службы были отменены или строго ограничены задолго до этого, невозможно было даже вообразить, что до середины 1943 года большинство немок оставались дома, что в стране насчитывалось более миллиона человек домашней прислуги и что такие «мелочные» занятия, как переплетное дело, продолжали процветать.

Вполне сознательно развязав войну, Гитлер не мог требовать от немецкого народа чрезмерных жертв – и состояние немецкой военной экономики отражало эту основополагающую политическую реальность. Полная мобилизация экономики началась только с февраля 1943 года, вследствие поражения под Сталинградом и катастрофических потерь. Когда немецкий дух «обуздали», производство военного оборудования и запасных частей резко возросло – и продолжало расти, так что увеличение общего тоннажа бомб, сброшенных на Германию в 1944 году, совпало с неуклонным ростом немецкой военной промышленности.

Но это не было простым совпадением: в некотором смысле сами бомбардировки содействовали развитию военной промышленности, разрушая социальную модель праздных мирных дней[60]. Единственной альтернативой ресторанам, уничтоженным бомбежками, стали куда более практичные столовые. Когда разбомбили дома, а их жителей эвакуировали, домашней прислуге пришлось отправиться на военное производство, заодно с лавочниками, ремесленниками и церковными служками. Это обстоятельство тоже позволило немецкой военной экономике обойти «узкие места» бомбардировок.

Эта история хорошо известна и пересказывалась неоднократно[61]. Налицо классический пример того, как мнимо определенное и систематически сосредоточенное линейное действие не только наталкивается на препятствия, но и, в силу природы стратегии, отчасти губит само себя. Черчилль был, конечно, исключением в своем интуитивном понимании парадоксальной логики стратегии с ее извращением любого логического действия и неизменным взаимообращением противоположностей. (Соответствующий том его воспоминаний о войне называется «Триумф и трагедия», но он мог бы называться «Победа и поражение».)

Для существования большой стратегии не нужны никакие Черчилли. Законы физики правили Вселенной задолго до появления физиков, способных их изучать, и точно так люди, правящие народами во время войны, подчиняются логике стратегии, даже если они ничего не знают о стратегии. Принимают ли они решения, руководствуясь мудростью или глупостью, преступными амбициями или искренними благими намерениями, восхваляют их потом или хулят, – последствия их свершений или неспособности что-либо сделать определяются парадоксальной логикой, опровергающей всякие ожидания прямой последовательности событий, всякие надежды на линейную прогрессию.