Эдвард Делбок – История человека, идущего к мудрости (страница 4)

Ни прощения, ни наказания в тот момент он не хотел. Он хотел только одного: понять, как выбраться из ямы, которую сам себе вырыл.

Перед тем как провалиться в сон, он бросил взгляд на старый ящик с детскими вещами, где всё ещё лежала жестянка из-под леденцов с хлебными крошками. Крошки давно высохли и рассыпались в труху. Но коробочка была там. Она чего-то ждала. И Алёша знал, что когда-нибудь, когда он будет готов, он откроет её снова.

Это была глина. Сырая, неподатливая, вся в отпечатках чужих и своих собственных пальцев. Глина его юности. Глина, которая когда-нибудь должна стать формой. Но до этого было ещё очень, очень далеко.

Глава 3. Дорога. Разрыв с прошлым

Смерть пришла не в виде старухи с косой, не в грохоте катастрофы и не в больничной палате, пропитанной запахом лекарств. Она явилась тихо, почти буднично, одетая в серый утренний туман и звонок телефона, разорвавший тишину в пять часов утра. Алёша, которому к тому времени уже исполнилось семнадцать, запомнил этот звук на всю оставшуюся жизнь — резкий, требовательный, полный дурного предчувствия ещё до того, как трубка была снята.

Звонила мама. Её голос, обычно мелодичный и поставленный годами преподавания музыки, звучал глухо и надтреснуто. «Папы больше нет, — сказала она, и слова эти упали в трубку, как камни в колодец. — Инфаркт. Ночью. В больницу не успели. Приезжай».

Он положил трубку и остался стоять в коридоре общежития, босиком на холодном линолеуме. За окном занимался хмурый ноябрьский рассвет, подсвечивая голые ветви тополей и облезлые стены соседней пятиэтажки. Мир снаружи ничуть не изменился — дворник так же скрёб метлой по асфальту, на остановке так же гудел первый автобус, — а внутри у Алёши обрушилась целая вселенная.

Последние два года они с отцом почти не разговаривали. Точнее, разговаривали, но это были не те разговоры, из которых складывается близость. Короткие, рваные фразы о делах, об оценках в техникуме, о погоде. Гроза из-за украденных денег давно отгремела, но после неё между ними словно легла невидимая стена из закалённого стекла: вроде и видно друг друга, а не дотянуться. Папа, кажется, так и не поверил до конца в его невиновность, Алёша же не мог простить отцу этого неверия. Колючий ком обиды и гордыни сидел в груди и мешал сделать первый шаг. А теперь шаги кончились.

В автобусе, который трясся по разбитой дороге в родной город, Алёша прокручивал в памяти последнюю их встречу. Это было чуть больше двух месяцев назад, в конце августа. Он тогда заскочил домой на пару дней, между летней подработкой и началом учебного года. Папа сидел на кухне, разбирал какой-то старый будильник и, не поднимая глаз, спросил: «Ну как дела-то, студент?» В его голосе Алёше послышалась ирония. «Нормально», — буркнул он и ушёл в свою комнату, сославшись на усталость. А на следующее утро, не попрощавшись толком, уехал на вокзал. Больше они не виделись.

Теперь, сидя в полупустом автобусе, Алёша до боли в челюстях сжимал зубы, глядя в мутное окно. За стеклом проплывали поля, уже убранные и пустые, голые перелески, серые деревни с покосившимися заборами. Осень оголила всё, сорвала листву, оставила только суть — и суть эта была печальна.

Хоронили отца в холодный, ветреный день. Кладбище находилось на окраине, там, где город плавно переходил в лес. Небо висело низкое, белёсое, обещало снег, который всё не выпадал. Мама стояла у гроба с каменным лицом, бабушка, сильно сдавшая за последние годы, беззвучно плакала, опираясь на руку какой-то дальней родственницы. Алёша стоял чуть поодаль и смотрел на отцовское лицо — чужое, восковое, с плотно сжатыми губами, на которых навсегда застыло выражение невысказанной горечи.

В тот момент, когда комья мёрзлой земли застучали по крышке гроба, Алёша вдруг остро, почти физически осознал две вещи. Первая — отец никогда больше ничего ему не скажет. Не упрекнёт, не похвалит, не спросит «как дела». Тишина между ними стала вечной. И вторая, пришедшая следом, — он, Алёша, тоже когда-нибудь будет лежать вот так, под землёй, а сверху будут стучать комья, и чужие люди будут расходиться по домам, думая о своих делах. Смерть отца словно сорвала занавес, за которым пряталась главная правда жизни: всё конечно. Абсолютно всё.

Поминки прошли как в тумане. Сослуживцы с завода говорили правильные слова, бабушка вздыхала, мама машинально переставляла тарелки. Алёша сидел в углу и молчал. В голове вертелась одна и та же фраза: «Я не успел». Не успел помириться. Не успел сказать, что на самом деле любил его, несмотря ни на что. Не успел спросить о том, что теперь уже никогда не узнает: был ли отец счастлив, жалел ли о чём-то, верил ли в Бога, что думал о нём, о сыне, в свои последние минуты.

Через три дня после похорон Алёша сидел в своей детской комнате и перебирал старые вещи. Мама попросила разобрать отцовский шкаф, но он сначала зашёл к себе — оттягивал момент, когда придётся прикоснуться к одежде, которая ещё хранила запах отца. В ящике под кроватью он наткнулся на жестянку из-под леденцов. Та самая, с хлебными крошками. Открыл. Крошки давно превратились в серую пыль, но поверх них лежала маленькая записка, сложенная вчетверо. Почерк был корявый, детский — его собственный, восьмилетний. «Я хочу узнать, почему мир устроен так странно».

Алёша долго смотрел на эту записку. Потом бережно сложил её обратно, закрыл жестянку и сунул в карман. Вопрос, заданный тогда, никуда не делся. Он лишь стал острее, насущнее, неотвратимее. Смерть отца сделала его из детского каприза взрослым требованием.

Вечером он вышел на кухню. Мама сидела у окна и смотрела на улицу, где уже сгущались ранние декабрьские сумерки.

— Я уезжаю, — сказал Алёша тихо, но твёрдо.

Мама обернулась. В её глазах промелькнула боль, но она не стала кричать или спорить. После смерти мужа она словно разучилась сопротивляться.

— Куда? Техникум ведь...

— Я не вернусь в техникум. Я не могу там больше сидеть, понимаешь? Мне душно. Мне нужно... — Он осёкся, не зная, как объяснить. — Мне нужно уехать. Далеко. Может быть, надолго.

— На что ты будешь жить?

— Я что-нибудь придумаю. Ты не волнуйся. Я буду звонить.

Мама отвернулась к окну. Плечи её мелко дрожали, но она не издала ни звука. Алёша постоял ещё минуту, чувствуя, как внутри всё переворачивается от жалости, вины и одновременно твёрдой, непонятно откуда взявшейся решимости, а потом вышел в прихожую и стал собирать вещи.

В рюкзак, старый, ещё отцовский, пошло всё самое необходимое: пара смен белья, тёплый свитер, зубная щётка, пачка писем от друга детства, которых он не перечитывал уже сто лет, да потрёпанный томик Гёте, взятый когда-то в библиотеке и так и не возвращённый. Жестянка из-под леденцов легла на самое дно, туда, где ткань уже протёрлась до основы. Денег у него было ровно столько, чтобы добраться автостопом до юга, где, по слухам, всегда нужны рабочие руки на стройках и в портах.

На рассвете, когда город ещё спал, укутанный предзимней мглой, Алёша вышел из дома. Дверь он закрыл тихо, чтобы не разбудить мать. Специально не стал прощаться — боялся, что не выдержит, передумает, останется. На пороге он обернулся, бросил последний взгляд на окна родной квартиры, за которыми прошла вся его прежняя жизнь, и быстрым шагом направился в сторону трассы.

Город заканчивался неожиданно — сразу за старым элеватором, мимо которого Алёша ходил когда-то с отцом на рыбалку. Дальше начиналось поле, а за ним, насколько хватало глаз, расстилалась пустынная, серая лента шоссе. Машин было мало. Ветер дул пронизывающий, острый, высекал слёзы из глаз. Алёша поднял воротник пальто, выставил большой палец и приготовился ждать.

Первая машина, старый «Москвич» с колхозными номерами, пронеслась мимо, обдав его грязью. Вторая — грузовик, в кузове которого гремели пустые молочные бидоны — остановился. За рулём сидел немолодой усатый мужик в телогрейке. Он мельком оглядел стоящего на обочине парня, хмыкнул и кивнул на сиденье рядом.

— Далеко?

— На юг.

— Ну, тогда залазь. До райцентра подброшу, а там тебе прямая дорога на юг.

Алёша забросил рюкзак в кабину, сел и захлопнул дверцу. Грузовик кашлянул сизым дымом и тронулся, набирая скорость. Водитель включил радио, и из динамиков полилась какая-то старая, задушевная песня про дальние дороги и костры. Алёша смотрел вперёд, на убегающую под колёса серую ленту асфальта, и чувствовал, как внутри него одновременно что-то обрывается и что-то рождается заново.

Он не знал, куда именно едет. Не знал, что его ждёт. Не знал, вернётся ли когда-нибудь. Но одно он знал совершенно точно: прямо сейчас, в эту самую минуту, его настоящая жизнь только начинается. Та жизнь, в которой нет готовых ответов, нет уютных стен, нет родителей, которые решат за тебя. Есть только дорога, вопрос в кармане — и он сам, идущий по этой дороге босиком, как в том давнем детском сне.

Город скрылся за поворотом. Последнее, что видел Алёша в боковом зеркале, был серый дым котельных над крышами — тот самый дым, что пах яблоками, сырой листвой и детством. А потом и он растворился в морозном воздухе, оставив только дорогу.

Она лежала перед ним — прямая, бесконечная, пугающая и манящая. Дорога длиною в жизнь. И где-то там, за горизонтом, прятались ответы, которых он ещё не знал, и человек, которым ему ещё только предстояло стать.