Эдвард Делбок – История человека, идущего к мудрости (страница 5)

Глава 4. Встреча с зеркалом. Первый учитель

Дорога, которая поначалу казалась Алёше прямой и ясной, на деле оказалась извилистой, непредсказуемой и полной испытаний, к которым он не был готов. Автостоп, которым он так гордился в первые дни, быстро обнажил свою изнанку: долгие часы ожидания на обочинах, когда никто не останавливается, а ветер пробирает до костей; ночёвки на вокзалах, где пахнет хлоркой и чужой бедой, а охранники гоняют безбилетников; скудная еда, купленная на последние копейки в придорожных ларьках; и постоянное, ноющее чувство голода — не только телесного, но и какого-то иного, глубинного, который не утолялся ни хлебом, ни консервами.

За две недели он добрался до предгорий. Местность здесь была холмистая, лесистая, совсем не похожая на равнины, среди которых он вырос. Дорога сузилась, асфальт сменился ухабистым грейдером, а указатели на перекрёстках становились всё более редкими и невнятными. Однажды утром, когда он вышел из кузова попутного грузовика на очередном перекрёстке, водитель — пожилой кавказец с выгоревшими на солнце усами — махнул рукой куда-то в сторону сизых гор и сказал:

— Дальше, парень, тебе пешком. Там деревня есть, километров семь. Может, подберёт кто. А может, и нет. Места тут глухие.

И уехал, оставив Алёшу одного на пустой дороге, обсаженной по бокам старыми вязами. Стоял конец ноября, но здесь, южнее, зима ещё не вступила в права: было холодно, но снега не было, лишь пожухлая трава и голые чёрные ветки на фоне белёсого неба. Алёша постоял, взвесил на спине рюкзак, вздохнул и зашагал в указанном направлении.

Семь километров оказались не семью, а всеми пятнадцатью. Грейдер петлял, несколько раз раздваивался без указателей, и Алёша выбирал направление наугад. К вечеру он уже едва передвигал ноги. В ботинки набилась мелкая дорожная пыль, плечи ныли от лямок рюкзака, а в животе подводило от голода — последняя краюха хлеба была съедена ещё на рассвете.

Он уже начал всерьёз подумывать о том, чтобы заночевать прямо в лесу, под каким-нибудь деревом, когда из-за поворота показались первые дома. Деревня была маленькая, дворов на двадцать, прижавшаяся к подножию невысокой, поросшей дубняком горы. Дома стояли кривовато, вдоль единственной улицы, и многие из них уже покосились от времени, а некоторые и вовсе зияли пустыми оконными проёмами. Но в нескольких окошках горел тёплый желтоватый свет, и над трубами вился дымок: деревня была не совсем заброшенной.

Алёша медленно побрёл по улице, раздумывая, в какой дом постучаться и попроситься на ночлег. Денег у него почти не осталось, платить было нечем. Но может, кто-то сжалится, позволит переночевать в сенях или в сарае. Однако прежде чем он успел решиться, судьба сама вышла ему навстречу.

На околице, там, где деревня переходила в поле, стоял дом. Вернее, когда-то это был дом, а теперь от него осталась только половина: одна стена обрушилась, и вторая её часть была кое-как заколочена досками, горбылём и кусками фанеры, а над уцелевшей половиной возвышалась покосившаяся, крытая ржавым железом крыша. Из печной трубы поднимался жиденький дым. У завалинки, на старом бревне, сидел человек.

Алёша остановился и стал разглядывать его издалека. Человек был немолод, лет шестидесяти или даже старше, но определить точный возраст мешало выражение его лица — какое-то слишком живое, острое, не вяжущееся с седыми волосами и морщинистой кожей. Одет он был в стёганую фуфайку и старые солдатские галифе, заправленные в валенки с галошами. На носу сидели очки с толстыми линзами, в которых отражался свет догорающего дня. Старик курил самокрутку и смотрел на дорогу — прямо на Алёшу, — но без всякого удивления, словно знал, что тот придёт, и ждал его.

— Чего встал? Проходи, — произнёс он вместо приветствия. Голос у него был такой же острый, как взгляд: скрипучий, но не дряхлый, а скорее рассохшийся от долгого молчания. — В такую даль шёл не для того, чтобы на пороге топтаться.

Алёша сглотнул. Что-то в этом старике было такое, отчего все заготовленные слова о ночлеге и усталости вдруг показались глупыми и неуместными.

— Здравствуйте, — выдавил он, подходя ближе. — Меня зовут Алексей. Я... я путешествую. Можно у вас переночевать? Я заплатить не могу, но могу помочь по хозяйству.

Старик затянулся самокруткой, выпустил струйку дыма и неожиданно усмехнулся — не зло, но и не приветливо, а как-то понимающе, словно Алёша сказал что-то очень предсказуемое.

— Переночевать, говоришь... Ну, заходи. На улице разговоров не держу — холодно, да и комары ещё злые, пока мороз их не прибрал. Только предупреждаю сразу: кровати у меня для гостей нет. Спать будешь на печи. И жрать у меня особо нечего. Но хлеб и чай найдутся.

Алёша кивнул и вошёл в дом.

Внутри всё оказалось совсем не так убого, как можно было ожидать снаружи. Печь, правда, занимала половину жилого пространства и была грубо сложена из разнокалиберных кирпичей, но зато от неё шло ровное, благодатное тепло. У окна стоял самодельный стол, сколоченный из досок и обрезков фанеры, а на нём горела керосиновая лампа. Вдоль стен тянулись полки — десятка три книг в потрёпанных переплётах, стопки газет, какие-то пузырьки, банки с сухими травами. Пахло сушёной полынью, табаком, старым деревом и ещё чем-то неуловимым, что Алёша про себя определил как «запах одиночества».

И ещё одна деталь бросилась в глаза: в углу, на почётном месте, стояло пианино. Старое, с пожелтевшими клавишами и треснувшей декой, но пианино. В этом полуразрушенном доме, посреди глухой деревни — пианино. Алёша невольно задержал на нём взгляд, но расспрашивать не решился.

— Садись, — сказал старик, кивая на табурет. — Чай сейчас будет.

Он загремел заслонкой печи, поставил на огонь закопчённый чайник. Двигался он не быстро, но с какой-то механической точностью, словно каждый жест был отточен многолетним опытом. Достал две жестяные кружки, отрезал от буханки толстые ломти чёрного хлеба, высыпал на газету горсть сушёных яблок.

— Сахара нет, — буркнул он. — Я заменяю яблоками. Сладко.

Алёша принял кружку, вдохнул пар. Чай пах травами — зверобоем, мятой, ещё какой-то незнакомой нотой. Он сделал глоток, и тепло разлилось по всему телу, смывая усталость последних дней. Некоторое время они молчали. Старик пил чай, глядя в тёмное окно, за которым уже совсем стемнело. Алёша жевал хлеб, стараясь не чавкать, и думал о том, как странно он сюда попал и что вообще здесь делает.

Тишину нарушил хозяин.

— Ну, рассказывай, — произнёс он, не поворачивая головы.

— Что рассказывать?

— Правду. Зачем ты здесь. Только не надо мне про путешествия, познание мира и прочую романтику. Я её за свою жизнь столько наслушался, что на три тома хватило бы. Ты от чего бежишь?

Алёша поперхнулся чаем. Вопрос ударил его прямо в солнечное сплетение — точный, беспощадный, такой, от которого невозможно укрыться за красивой фразой.

— Я не бегу, — начал он, но осёкся под взглядом старика.

Тот наконец обернулся от окна и посмотрел на Алёшу в упор. И вот тут он впервые заметил, что один глаз у старика был стеклянным — неестественно блестящим, неподвижным, в то время как второй, живой, серый, буравил собеседника с пронзительной ясностью. Это сочетание — живого и мёртвого во взгляде — производило жутковатое впечатление: казалось, старик видит тебя насквозь, видит твои кости, твои мысли, твой страх.

— Алёша, — произнёс он медленно, почти по слогам, — я тебя второй раз спрашиваю. Не ври. Себе не ври — это самое глупое. Ты от чего бежишь?

И Алёша, сам не зная почему, вдруг сказал правду.

— От стыда, — прошептал он, опуская глаза.

— Уже теплее, — кивнул старик. — От какого стыда?

— От всего. От того, кем я стал. От того, что я сделал. От того, что я не сделал. От... — голос его задрожал. — От того, что я не успел помириться с отцом. Он умер, а я не успел.

Наступила тишина — глубокая, густая, нарушаемая только потрескиванием дров в печи. Старик не торопился с ответом. Он закурил новую самокрутку, выпустил дым к потолку и сказал:

— Вот это уже разговор. А то — «путешествую», — он передразнил Алёшин голос, и в его тоне послышалась горечь. — Путешествуют, парень, за границу, с чемоданами и фотоаппаратами. А ты бродяжничаешь. Это другое. Ты бродяжничаешь не от любви к дороге, а от страха остановиться. Остановишься — придётся с собой встретиться. Верно?

Алёша молчал, стиснув зубы. Ему хотелось вскочить и уйти — снова в ночь, в дорогу, лишь бы не слышать этих слов. Но ноги словно приросли к табурету.

Старик между тем продолжал:

— Меня, кстати, зовут Пётр Михалыч. Бывший врач. Бывший муж. Бывший отец. Бывший человек, одним словом. — Он горько усмехнулся. — Живу здесь уже двенадцать лет. Приехал когда-то на лето, да так и остался. Знаешь, почему?

— Почему?

— По той же причине, что и ты. Бежал. Думаешь, ты один такой? Каждый второй, кто с рюкзаком по дорогам мотается, бежит от себя. Только не каждый в этом признаётся. Одни притворяются, что ищут истину. Другие — что свободу. Третьи — что приключений. А правда в том, что истина и свобода — они не на дороге, Алёша. Они здесь. — И старик постучал себя пальцем по виску, а потом по груди, в область сердца.

Алёша поднял на него глаза.